Исследовать досконально новое место заключения Баринов не собирался, это можно будет сделать в процессе. То, что увяз он изрядно, сомневаться не приходилось: в такой комфорт «пленников на час» не помещают. И специально отслеживать прослушку тоже не стал. Чай, не бокс изолятора, где все на виду, здесь замаскировать микрофоны — раз плюнуть даже неспециалисту. А без внимания его, разумеется, не оставят... Значит, нужно всегда об этом помнить. Здесь, в коттедже, а также в других местах.
Веки отяжелели, глаза сами собой начали закрываться. Зона торможения в коре головного мозга возникла уже без всяких воздействий извне, естественным образом, и принялась распространяться вширь и вглубь...
Баринов проверил еще раз, погашена ли сигарета, и с наслаждением растянулся на диване, погружаясь в нормальный, закономерный в этой обстановке сон.
А приснился ему, как ни странно, Банник. Он стоял перед ним с неизменной полупрезрительной ухмылкой на лице, и что-то говорил, а вот что, Баринов не мог разобрать. Ярость и бешенство ударили в голову, и он ударил сам: тяжестью корпуса, прямым правой, по всем правилам — в эту ненавистную ухмылку. А попал — будто в вату...
Он открыл глаза и в первую секунду оторопел: в придвинутом кресле, через журнальный столик, сидел, прямо держа спину, Банник собственной персоной. И улыбался очень незнакомо, как-то минорно и почти сочувствующе.
Баринов даже затряс головой, стараясь выскочить из этого дурацкого сна, хотя прекрасно отдавал себе отчет, что уже не сон, не наваждение, а самая натуральная явь.
— Ты вот что, сходи, умойся, освежись, — мягко, опять же незнакомым тоном предложил Банник. — А я подожду... А потом уже и потолкуем.
Совет дельный, пусть и исходил от Банника, а к дельным советам Баринов всегда старался прислушиваться.
...Когда он вернулся в гостиную, действительно освежившийся и взбодрившийся под контрастным душем, Банник по-прежнему сидел в кресле, но столик был уже накрыт для беседы.
— Ты уж прости, Павел Филиппович, я немного похозяйничал...
— Да ладно уж, — Баринов аккуратно обошел его и сел на диван, потянулся за сигаретами. — Хозяин ты, а я — так, погулять вышел!
Банник щелкнул перед ним зажигалкой и, пока он прикуривал, сказал:
— О том и речь. Принимай дела — и становись здесь полноправным царем и богом. То есть директором института и моим заместителем по НПО. Хозяйственные вопросы оставь Долгополову, режимные — Арзыбову, а сам погружайся в чистую науку.
И, предупреждая жестом любые слова Баринова, продолжил:
— Сориентирую: мы в Подмосковье, на территории НИИ-403 научно-производственного объединения «Перспектива» при Совете министров. Сюда входят лаборатории, жилые и производственные корпуса, полигон. Естественно, предприятие режимное, закрытое. Штат чуть больше двухсот человек, это вместе с обслуживающим персоналом. Часть живет на территории, часть — в Москве, часть — в поселке неподалеку.
Баринов придвинул пепельницу, заложил ногу за ногу и откинулся на спинку дивана.
— Смотрю я на тебя, смотрю, — сказал он после небольшой паузы, — и не могу понять: ты всерьез думаешь, что я соглашусь на тебя работать?
Банник медленно покачал головой.
— На себя, Павел Филиппович, исключительно на себя. Все твое с тобой и останется... А вот это, — он обвел рукой вокруг, — и остальное прочее, что было — это только метод. Средство вырвать из тухлого болота, в которое тебя в свое время загнали, и дать возможность спокойно, без предвзятости оглянуться по сторонам, вспомнить прошлое, осмыслить настоящее, поразмышлять о будущем... Положа руку на сердце, ответь — разве в Киргизии, Грузии, Латвии, Хабаровске, Мурманске можно делать настоящую науку?
— Что ж ты так, огульно...
Банник махнул рукой.
— А-а, брось! Не хуже меня знаешь нашу систему: кому-то жирный пирог, а кому-то крошки с барского стола... или, как шутил один мой друг-физик: кому татор, а кому лятор... И еще. Я в курсе твоего пунктика по поводу оружия, военно-промышленного комплекса, работы на войну и прочего... Но пойми, это та же система, только всемирная. И заметь: Курчатов и Оппенгеймер — не только атомная бомба, но и ядерные реакторы, Королев и фон Браун — не только средства доставки, но и спутник, Гагарин, Нейл Армстронг... Да что я тебе говорю прописные истины! Эйнштейну приписывают изречение, что если в третьей мировой войне будут воевать атомными бомбами, то в четвертой придется воевать дубинками. Почему-то акцентируют — «бомбами» и «дубинками», а я бы выделил — «воевать». И неважно чем — копьями, стрелами, пулеметами, напалмом или баллистическими ракетами. Да хоть вилами и дрынами из плетня!.. Потому что агрессивность в самой сущности людей, а политики — вожди, фюреры, отцы народов, великие кормчие — то есть те, кто их организует, объединяет и натравливает друг на друга, всегда были, есть и будут есть!
— Про прописные истины — это ты правильно, — сказал Баринов утомленно. — Добавь сюда еще одну — штыком загоним неразумное человечество в светлое будущее.
Банник понял правильно, и ответил соответственно: