Темна вода во облацех полностью

— И позволь спросить, почему сподобился именно я?

— Ну как ты не поймешь... А если я не вернусь? Нельзя это отдавать чужим дядям! Сначала они примутся грызть друг другу глотки, потом потихоньку все похерят или растащат по своим каморками — и амба! Кончится вся психотроника с биоинженерией, вся нейробионика... просто пойдет прямиком псу под хвост! А ты... Я знаю, ты не только сбережешь, ты разовьешь и приумножишь! Не секрет, в нашем благословенном околонаучном бомонде у тебя, Баринов, репутация дурака и бессребреника, а ты же знаешь, для них эти понятия — синонимы. Поэтому вначале они станут хихикать, потом вникать да кумекать. И лишь потом-потом, когда до конца все всё поймут, спохватятся, начнут под тебя копать — но ты-то успеешь утвердиться! Нюх у тебя отменный, хватка железная, интуиции выше крыши!.. Меня, конечно, не заменишь, заменимых людей нет, но для дела потери будут минимальные.

Оставив без внимания лестные, особенно в устах Банника слова, вернуться к ним можно будет и потом, Баринов сказал медленно:

— Значит, если ты не вернешься... Что, политика меняется?

— Какая политика? — не понял Банник. Потом до него дошло, и он ткнул пальцем вверх. — Это там, что ли?

— Естественно.

На лице Банника появилось едва скрытое отвращение.

«Ах, артист, ну и артист, — подумал Баринов. — Если играет — актерские задатки отменные. А раньше не замечалось».

— Это у вас, у партактива, с приходом новой метлы наступает время очередной чистки рядов, и вы дружно, наперегонки начинаете колебаться вслед генеральной линии, — брезгливо сказал Банник. — Потом кинетесь перетряхивать хозяйственников и производственников, потом попытаетесь поправить сельское хозяйство, замыслите кувалдой выправить искусство и литературу... Знаем-с, плавали-с!.. Фундаментальная наука, к счастью, реформаторскому окрику не подвластна, она или есть в государстве, или ее нет. Задавить, развалить, уничтожить — на это ваши партийцы способны, но не более. А что-то кардинально изменить — тяму не хватит.

— Ты не опасаешься крамолу озвучивать? Или она санкционирована?

Банник сначала недоуменно посмотрел на Баринова, потом, сообразив, о чем речь, отрицательно мотнул головой.

— Какая ж то крамола? Чистая правда — для служебного пользования... Кстати, жильцы первой дюжины коттеджей — высший комсостав, они вне наблюдения и прослушки. Я сам останавливаюсь в третьем номере.

Баринов коротко хмыкнул.

— Это ты их не слушаешь. А тот, кто над тобой?.. Ему, кстати, не надо слушать всех, достаточно вас — и все как на ладони!

— Да уж поверь! Проверено. Это и в моих интересах, кстати.

— Ладно, вернемся к нашим баранам. Куда ты собираешься исчезнуть?

Банник снова недоуменно посмотрел на Баринова, потом рассмеялся.

— Извини, извини, Павел Филиппович! Я фигурально — «вернусь», «не вернусь»! Никуда я не денусь, просто возьму отпуск на неопределенное время, ну и, соответственно, окажусь не у дел.

— Это как? И что за причина?

— А вот так! Я поступаю в твое распоряжение в качестве подопытного. Основание — ярко выраженный «эффект Банника-Афанасьевой». Если очень настаиваешь — «Афанасьевой-Банника», в претензии не буду. Программа-минимум — повторить все эксперименты, проведенные тобой в отношении Афанасьевой. Программа-максимум — выявить его природу... Стоп! — Он предупредительно поднял руку. — Все вопросы потом. Ты получаешь полностью оснащенную лабораторию и неограниченные полномочия. Ассистентом будет Валера Долгополов, старшим лаборантом — небезызвестный тебе Шишков. Он же обеспечит и секретность темы. Попутно, в качестве моего заместителя, будешь знакомиться с работой всего научно-производственного объединения — с перспективой стать его директором. Ну, это на случай, если со мной в процессе экспериментов случится что-либо непредусмотренное и неприятное. Если «не вернусь»... Сам понимаешь, на это время участники должны быть полностью изолированы. Никакой утечки... Ну вот, а теперь можно приступить к вечеру вопросов и ответов.

— Директором, говоришь, — Баринов усмехнулся и покрутил головой. — Ну и ну... А если ты после экспериментов все же выживешь, тогда как?

— Хамишь, парниша? — кротко сказал Банник. — Не идет тебе, честное слово... И вообще, Павел Филиппович — я перед тобой уже повинился, не так ли?

Прогуливаться на свежем воздухе перед сном Баринов не стал — ну его в болото, переть на рожон и дразнить гусей, ведь никаких комментариев что можно и чего нельзя, он от Банника не получил. Были более интересные темы.

И от этих интересных и неожиданных разговоров пухла голова.

Теперь в действиях Банника и даже в мотивах его поведения начинала проступать некоторая ясность. Или какое-то подобие ясности — Баринов предпочел думать именно так.

Утомительный и насыщенный денек, ничего не скажешь.