– Кто ты? – успел еще выдавить он, погружаясь во тьму, что чернее ночи.
– Я – это три женщины, – услышал он ее голос, как будто он долетал до него с края глубокого колодца, куда он падал. – Та, кем я была сначала. Та, которая не имела права быть, но была. И та, кого ты спас. Спасибо тебе, стрелок.
Она поцеловала его, он еще это почувствовал, а потом надолго уже погрузился во тьму, где не было никаких чувств.
В первый раз за столь долгое время – за тысячу лет, как казалось Роланду, – он не думал о Темной Башне. Он думал только об олене, который спустился к озерцу на лесной поляне.
Держа револьвер в левой руке, он прицелился из-за ствола упавшего дерева.
Олень упал замертво у самой кромки воды.
Скоро он вновь преисполнился мыслью о Башне, но пока что он просто благословлял всех богов за то, что рука у него по-прежнему тверда, а глаз верен, и продолжал думать о мясе, о мясе, о мясе. Стрелок убрал револьвер в кобуру – он носил теперь только один револьвер – и перелез через поваленный ствол, за которым он прятался с середины дня и до самых сумерек и терпеливо ждал, когда какое-нибудь крупное животное, достаточно крупное, чтобы его можно было съесть, подойдет к водопою.
Он не видел, что за ним наблюдает черноглазая женщина и взгляд у нее оценивающий.
В течение шести дней после последнего противостояния на узеньком клинышке, там, где кончается пляж, они ели одно только мясо омаров и пили лишь солоноватую воду из ручейков, стекающих в море. Роланд почти ничего не помнил об этих днях: он непрестанно бредил. Иногда он называл Эдди Аленом, иногда Катбертом, а женщину он называл только Сюзан.
Но жар у стрелка постепенно спадал, и они потихоньку двинулись в путь по предгорьям. Дорога была нелегкой. Иной раз Эдди толкал коляску, в которой сидела женщина, иной раз в коляску садился Роланд и катил ее сам, и тогда Эдди нес женщину на закорках, а она обхватывала его руками за шею. В некоторых местах было никак не проехать, и это существенно замедляло их переход. Роланд понимал, как измотался Эдди. Понимала это и женщина, но сам Эдди не пожаловался ни разу.
Еды у них было достаточно. В те дни, когда Роланд пребывал между жизнью и смертью, сгорая в мучительной лихорадке, когда у него все кружилось перед глазами, а сам он бредил о временах, что давно миновали, и поносил каких-то людей, которых давно уже не было в живых, Эдди и женщина регулярно охотились на омаров. Мало-помалу омары сообразили, что надо держаться подальше от этого берега, но к тому времени у них уже был неплохой запас мяса. Когда же они добрались до тех мест, где росла трава, все трое жадно набросились на нее. Они изголодались по свежей зелени, любой зелени. И постепенно язвочки на коже у них затянулись. Одни травы горчили, другие на вкус были сладкими, но они ели все подряд… кроме одной.
Однажды стрелок очнулся от тяжелой дремы и увидел, что женщина держит в руках пучок травы, хорошо ему знакомой.
– Нет! Только не эту! – прохрипел он. – Эту нельзя! Никогда ее не срывай. Запомни ее хорошенько и никогда больше не рви!
Она пристально на него посмотрела и выбросила траву, не попросив никаких объяснений.
Стрелок немного расслабился, но противный холодок при мысли о том, как близко была опасность, не прошел так скоро. Есть травы, которые могут убить, но трава, которую сорвала эта женщина, стала бы ее проклятием. Бес-трава.
Из-за кефлекса у Роланда начались проблемы с кишечником, и он знал, что Эдди это тревожит, но все наладилось, когда они стали есть травы.
Наконец они добрались до настоящих лесов, и грохот морского прибоя превратился уже в глухой гул и доносился до них теперь только тогда, когда ветер дул с той стороны.
И теперь еще…
Стрелок подошел к оленю и попробовал выпотрошить его, зажав нож между мизинцем и безымянным пальцем правой руки. Ничего у него не вышло. Пальцы еще не набрали силу. Переложив нож в левую – не такую ловкую – руку, он кое-как исхитрился распороть оленю брюхо. Из-под ножа брызнула горячая кровь. Так и надо: если ее не выпустить сразу, то она свернется, и мясо испортится… но разрез все равно получился не самым удачным. Какой-нибудь юнец, еле справляющийся с тошнотой, и то сделал бы лучше.
Две коричневые руки взялись за его руку и мягко отобрали нож.
