Даже издалека можно было заметить, насколько изменился Шайгин за последние два с лишним часа. Вожатый сидел, привалившись к стене, и напоминал разобранный механизм: голова, руки, торс, ноги – казалось, все лежало по отдельности, как если бы из человека вынули важный элемент, соединяющий все члены воедино. Серое, будто слепленное из комков глины лицо сохраняло неподвижность маски, под приподнятыми веками блестели налитые кровью глаза, раздвинутые губы обнажали большие верхние резцы. Лишь галстук, единственное яркое пятно в комнате, тлел в полумраке, как угли затухающего костра.
– Он староват для вожатого, – заметил Раскабойников.
Не отрывая взгляда от человека на кушетке, полковник двинулся через комнату. Он подошел к столику, тронул лежащие на нем изрисованные листы бумаги (Стаев на несколько секунд закрыл глаза), катнул карандаш. Отодвинув стол, полковник склонился над вожатым.
– Шайгин! – позвал он. – Слышишь меня, пионер?
Вожатый не двинулся. Раскабойников подождал еще немного и затем с размаху влепил парню две пощечины. Голова Шайгина мотнулась в одну, в другую сторону. Волосы взметнулись, клацнули зубы, но серое лицо и приоткрытые глаза не изменили выражения.
Раскабойников хмыкнул, обхватил подбородок молодого человека ладонью.
– Ну-ка ты! Кончай придуриваться! Я тебя быстро в чувство приведу.
Полковник протянул руку, двумя пальцами зажал Шайгину нос, сдавил. С полминуты вожатый сидел без движения. Затем тело его шевельнулось, выгнулось, дернулась одна рука, другая, согнулись ноги – и вот на безжизненном лице дрогнули веки, опухшие губы разомкнулись, и парень глубоко и шумно вдохнул ртом.
Раскабойников улыбнулся, отпустил нос вожатого и отступил от кушетки, не сводя с Шайгина глаз. Остальные подошли ближе.
– Вот и молодец! Давай приходи в себя, вожатый. Будем говорить.
Шайгин будто отходил от наркоза или пробуждался от глубокого нездорового сна. Он вздохнул несколько раз, пошевелил узловатыми пальцами и с усилием сглотнул. Глаза его задвигались, перескакивая с одного предмета на другой, а мышцы лица сложились в страдальческую гримасу, похожую на трагическую маску греческого театра. Он оперся ладонями о кушетку, сел прямо, но тотчас ослаб, ссутулился и привалился спиной к стене.
Полковник снова улыбнулся, покачал головой.
– Так, отлично! – начал Раскабойников. – Теперь слушай, Антон Шайгин. Сегодня ночью из лагеря пропал вверенный тебе отряд. Мы знаем, что ты увел детей. И ты нам сейчас скажешь, где они. Понял?
Вожатый не ответил. Он дышал глубоко и тяжело, и поток воздуха тревожил концы галстука на груди.
– Если поможешь, ничего тебе не будет, – продолжал Раскабойников, следя за каждым движением глаз Шайгина. – Если дети вернутся целыми и невредимыми, мы сразу отпустим тебя. Даю слово. Пропал мой единственный сын, и я ни перед чем не остановлюсь, чтобы…
– Гра-а-а, – прокатилось по изолятору.
Все вздрогнули, а Морокин даже вскрикнул и огляделся.
– У-вас. Ма-ло. Вре-ме-ни, – прокатилось по изолятору.
Губы и язык Шайгина совершали едва заметные механические движения, словно не сам он, а кто-то другой, использующий его тело, управлял ими. Слова вываливались из его рта тяжелые и липкие, словно комки мокрой глины, и таяли.
Раскабойников прищурил глаза.
– Парень, ты о чем? – спросил он. – Где отряд?
– От-ряд, – повторил вожатый, будто произносил слово впервые. – Нельзя сказать «где»…
Раскабойников придвинулся к Шайгину и сжал челюсти.
– Ты тут дурочку не включай! – заорал он в лицо вожатому. – Говори, где дети!
– Вы их. Больше. Не увидите.
Директор лагеря и директор завода «Прибор» в один голос ахнули. Стаев прищелкнул языком, и только Рада оставалась спокойной.
– Что ты с ними сделал? – прошептал полковник, отступая на шаг.
Брови Шайгина сошлись на переносице. Лицо исказилось в неестественной гримасе и стало похоже на скомканную бумагу. Внутри него происходила какая-то сложная и трудная работа, словно он старался вспомнить какое-то отдаленное во времени событие и подобрать слова для его описания. Наконец он осклабился и произнес:
– Я просто…
Все замерли, не отрывая взглядов ото рта Шайгина и ловя каждое его слово.
– …играл им на флейте, – закончил вожатый.
Раскабойников втянул ноздрями воздух и уперся взглядом в переносицу Шайгина.
– Ну, подонок, ты у меня доиграешься! – прорычал полковник. – Я тебе устрою инквизицию! Стаев, держи его!
– Погодите! – Директор завода «Прибор» подскочил к полковнику. – Ну зачем же так? Мы же с вами культурные, цивилизованные люди. – Он развел руками, оглядывая присутствующих. – Мы должны решать проблемы мирным путем. Давайте договариваться!
Отстранив Раскабойникова, Морокин поднял валяющийся поодаль стул, поставил его около кушетки и устроился на нем. Директор «Прибора» облизнул губы, деланно улыбнулся и кашлянул.
