– Кстати, унесите Хруща куда-нибудь, – попросил следователь. – Пусть отлежится. А потом продолжим…
Стажеры привели Ивана Павловича в чувство с помощью воды, подняли с пола и передали на попечение подоспевших Леночки и Вари. Когда все вышли, Стаев глянул на себя в зеркало, пригладил волосы, повернулся одним боком и другим, как он это делал перед походом в изолятор на встречу с вожатым.
– Я молодец? – спросил он у своего отражения без всякого намека на улыбку.
Так и не получив ответа, Стаев сел за стол. Он посидел в задумчивости с минуту, потянулся к прихваченным из изолятора рисункам, просмотрел их в рассеянности и отложил. Потом достал из пакета обгоревшие листы, достал лупу и только склонился над ними, как в дверь постучали. Вошли Леночка, Варя и какая-то черноволосая девушка. На заднем плане мелькали Симченко, которые вполголоса переговаривались.
– Здравствуйте! Меня зовут Светлана, – сказала черноволосая девушка. – Я вожатая восьмого отряда. Тут один мальчик говорит, что знает, кто увел десятый отряд…
– Какой еще мальчик? – Стаев нахмурился.
– Арсений Кулаков. Из восьмого отряда. Мы в Фиолетовом корпусе размещаемся.
Через полминуты следователь в сопровождении Леночки и вожатой Светланы быстрым шагом двигался в сторону Фиолетового корпуса.
Жара раскалила воздух. В кабинете директора было душно, как в бане. Не помогали даже настежь распахнутые окна, через которые носился сквозняк, обдувая потные тела Раскабойникова и Стаева.
Следователь вернулся через полчаса. Выглядел он крайне озадаченным. Он почесывал в затылке, мусолил в пальцах что-то невидимое и постоянно встряхивал руками, как он это делал после первого посещения изолятора. Полковник посматривал на Стаева, но ни о чем не спрашивал, а капитан не спешил делиться новой информацией. Так они сидели в молчании минут пять, намеренно избегая говорить о главном.
– Не лагерь, а дурдом! – наконец нарушил молчание полковник. – Что думаешь делать с этими двумя?
– Пускай посидят взаперти. Ким – тот еще клоп. А директор, думаю, скоро расколется. Впрочем, есть у меня сомнения…
– Хэх… Ладно, посомневайся. А про это что скажешь?
Он ткнул в пачку листов, прихваченных из изолятора. Стаев оживился и пододвинул рисунки к себе. Он медленно перетасовал их, останавливаясь ненадолго на каждом. Рисунков было всего восемь, и даже неискушенного зрителя они поражали безупречной техникой исполнения и невероятной искусностью. Люди, предметы, деревья, трава – все это было прорисовано тщательно, со знанием дела, с соблюдением всех пропорций и законов перспективы. И у профессионального художника на один такой рисунок ушло бы несколько часов кропотливого труда. Вожатый десятого отряда управился с восемью меньше чем за час.
Оба служителя закона совершенно не разбирались в графике, но даже их впечатлили работы Шайгина. Впрочем, поразило не виртуозное исполнение, не правильно переданные светотени и не грамотная композиция творений. Дело было в другом.
Следователь взял верхний лист. На нем был изображен капитан Стаев. В своей дурацкой панаме, в штанах с карманами и клетчатой рубашке, с «Атласом» под мышкой он беседовал на косогоре с директором «Белочки». Художник запечатлел и фирменную улыбку капитана, и его любимую позу – одна рука в бок. Стоявший рядом Иван Павлович тоже был как живой, даже лучше настоящего. Все бы ничего, да только вожатый никак не мог видеть встречу следователя и директора лагеря, так как находился на медицинском освидетельствовании.
Второй рисунок представлял события, которые случились уже после его создания: пять человек – Стаев, Иван Павлович, Морокин, Раскабойников, Рада – стояли в изоляторе перед кушеткой, на которой сидел Шайгин. И снова бросалось в глаза сходство людей на рисунке с реальными и фактическая точность, начиная с порядка расположения людей до элементов их одежды – гавайская рубашка полковника с правильно прописанным узором, украшения Рады (браслеты, серьги, ожерелье), двубортный костюм Морокина и прочие мелочи.
Третий рисунок изображал лежащую в траве девочку в длинном белом платье в горошек с кружевной оторочкой. Россыпь крупных веснушек, прилипшая к щеке сосновая хвоинка, большая капля на щеке (то ли слеза, то ли вода), мокрые волосы, тонкими прядями облепившие лицо, – все это было прописано с фотографической точностью. Девочка смотрела прямо на зрителя большими, широко распахнутыми глазами, в которых отражалось небо с плывущими облаками, а ее приоткрытый рот будто произносил какое-то слово. Траву вокруг усеивала роса, сверкавшая в лучах восходящего солнца, и в каждой капле отражался окружающий мир. Несмотря на вроде бы безмятежную атмосферу, в рисунке было нечто неприятное.
