Первым появился Стаев со своей командой. Потом прибыли Иван Павлович и майор Ким (их следователь распорядился выпустить из-под стражи). Директор был со свитой – Леночкой, Варей, мрачными Симченко, а Лидия Георгиевна с Юлей подошли чуть позже. Минут через пятнадцать начали подтягиваться родители. Работяги, итээрщики, религиозная пара, представители криминалитета, Рада – все они выстроились полукругом и замерли в двух метрах от белого свертка.
Раскабойников появился последним. Он подошел нарочито неторопливо, глянул на затянутое дымом небо, повернулся и прищурился.
– Открывайте! – приказал он.
Стаев присел, протянул руку к белому свертку. Кто-то из родителей всхлипнул, кто-то прошептал быстрое «Господи!», несколько человек отвернулись. Капитан взялся за угол брезента и откинул в сторону края. Белая материя дважды хлопнула в почти беззвучном утре, не украшенном даже пением птиц. Стаев выпрямился и отступил на два шага. Родители застыли, как на объемной ростовой фотографии. Ни крика отчаяния отца или матери, узнавших своего ребенка, ни вздоха облегчения остальных. Люди просто смотрели с равнодушными выражениями на сонных лицах, но только и всего. Лишь трое переживали неприятное ощущение уже виденного.
– Это Майя, – наконец нарушила молчание Лидия Георгиевна. – Самая младшая в отряде…
– Она была живая, – как будто оправдываясь, заговорил высокий поисковик. – Пытались связаться со штабом. Вызвать вертолет. Связи не было. Не донесли. Была еще теплая. Ну честное слово…
Маленькая Майя лежала на белом прямоугольнике расстеленной на траве ткани. Мокрая ночная рубашка в горошек с кружевной каймой обтягивала худое тело, льнула к тонким икрам. Напитанные влагой темные волосы тонкими прядями приклеились к лицу, на котором проступали такие же черные, как угольная пыль, веснушки. Сухая сосновая иголка пристала к левой щеке, по которой катилась прозрачная капля, словно слеза. В широко раскрытых и пока что еще чисто-голубых глазах плыли облака; из приоткрытого рта вырывался то ли беззвучный крик, то ли последний выдох, и блестела крупными жемчужинами роса на траве вокруг. Майя лежала, а на нее таращились десятки пар глаз, словно девочка была каким-то диковинным существом, экспонатом в музее, а она была просто мертвой, и больше ничего.
Следователь отметил, что пальцы правой руки девочки вымазаны чем-то ярко-красным. Тут же вспомнился пустой пузырек из-под гуаши, найденный в игровой Синего корпуса.
«И мой сурок со мною…»
– Где родители? – спросил Стаев.
– Не приехал никто, – сообщила Леночка из-за плеча Ивана Павловича. – Не дозвонилась я…
– Она приемная, – пробормотала Лидия Георгиевна. – Мачеха как сдала ее в лагерь, так ни разу и не появилась. А вообще она тихая была. Послушная. Все ко мне жалась. Мамой называла…
Воспитательница отвернулась, и снова наступила тишина, на этот раз специально устроенная минута молчания – все, что могли сделать остальные родители для чужого ребенка. Над мертвой Майей всходило солнце нового дня, уже не засчитывающегося в жизнь девочки, а рядом не оказалось никого, кто мог бы забрать ее тело.
– Закрывай, – сказал Раскабойников.
Стаев присел и протянул руку к белому пологу, но тут сбоку возникла черная фигура. Следователь замер, отстранился. А Рада присела и склонилась над Майей так низко, будто собиралась поцеловать ее. Глаза женщины непрерывно бегали по телу девочки, останавливаясь то на одной, то на другой детали. Могло показаться, что они просвечивают мертвого ребенка насквозь. Пройдя взглядом от макушки до забрызганных грязью щиколоток девочки, Рада склонила голову набок, как будто прислушиваясь, и протянула руку. Браслеты на запястье звякнули. Ноздри женщины раздувались, втягивая воздух небольшими порциями. Бледная ладонь секунды на три зависла над лицом Майи, опустилась ниже. Тонкие пальцы коснулись лба лежавшей на траве девочки.
Собравшиеся издали одновременный вздох. На мгновение почудилось, что Майя шевельнулась, веки ее дрогнули, а губы растянулись, словно бледная ладонь пробудила ее к жизни. Казалось, что малышка сейчас сядет на траве, зевнет, потрет кулачками лицо, как это делают проснувшиеся дети, встанет и улыбнется. Но вот Рада убрала руку, и глаза девочки тотчас помутнели, а кожа приобрела матово-серый оттенок, словно прикосновение отняло у нее что-то, лишая тело ребенка последней составляющей жизни.
– Господи помилуй… – прошептали два голоса.
Когда Рада отошла, Стаев присел и накинул углы белого брезента. Родители, поисковики, силовики, работники лагеря – все они продолжали стоять, не в силах оторвать взгляд от белого свертка.
Из этого состояния их вывела Рада. Она накинула на голову платок, развернулась и пошла по аллее в сторону южных ворот. Глухо топали каблуки по асфальту, развевалась длинная юбка. Казалось, вместе с женщиной уходит что-то важное, может быть, последняя надежда.
Стаев опомнился первым и бросился вслед.
– Вы куда? – выдохнул он, нагнав Раду.
Та остановилась, раскрыла глаза шире. Ее бледное лицо как будто придвинулось очень близко к Стаеву.
