– Мне здесь больше находиться не нужно, – произнесла Рада низким полушепотом. Чужой акцент, как примесь драгоценного металла, выделялся чуть сильнее. Она помолчала и добавила: – Вам тоже.
– Но почему?
– Детей в этом лесу нет.
– Откуда вы знаете?
– Я
Стаев вздрогнул и отступил на шаг, как будто его толкнули в грудь. Черные глаза сверкнули еще раз. Следователь наблюдал, как женщина дошла до ворот, открыла дверь и выскользнула наружу. Стаев постоял еще, медленно развернулся и пошел обратно.
Тело Майи уже унесли в медицинский корпус. Родители отошли в сторону от перекрестка. «Зэк» и «браток», как всегда, закурили, присев на бордюр. Работяги совещались под вязом. Итээрщики стояли порознь, держась отчужденно. Леночка и Варя утешали Ивана Павловича, который сидел на скамейке и что-то говорил с трагической гримасой на лице. Майор Ким стоял рядом, поглядывал на директора, но ничего не говорил. Опер и стажеры беседовали с поисковиками. Стаев двинулся было к ним, но тут увидел Раскабойникова, бредущего шатающейся медвежьей походкой от машины связи.
– Что такое? – прошептал следователь, глядя на бледное и как будто окаменевшее лицо начальника ГУВД Бельска.
Полковник подошел, остановился метрах в пяти и вдруг схватился руками за голову, оскалив зубы, сжатые, как от сильнейшей боли.
– Ктырь сказал, – выдавил Раскабойников, – на Орлиной горе нашли…
Он поперхнулся, закрыл лицо руками и стоял так какое-то время.
– Я вызвал вертолет, – заговорил полковник через минуту. – Вылетаем через час. Только родителям ничего не говори.
Стаев постоял на перекрестке, а потом направился к медкорпусу, возле которого стояла машина с красным крестом. Рядом ждали двое из бюро судебно-медицинской экспертизы – немолодой, но солидный мужчина и его ассистентка. Вместе со Стаевым они осмотрели труп Майи, и результаты этого осмотра ошеломили капитана.
Как все следователи, Стаев относился к мертвецам ровно. Ни разу, даже в далекой юности, ему не было мерзко или страшно при виде трупа. Не было жалости или злости, и чаще всего эмоции отсутствовали вообще. Отстраняться и абстрагироваться от смерти его научил Гофф. Иначе не выдержишь, сгоришь, говорил учитель. Всех не пережалеешь, а мертвым ничем не поможешь. Тело – это важнейшая улика. И нужно выжать из нее максимум информации.
Стаев усвоил и взял на вооружение такой подход. За годы службы он имел дело с сотнями мертвецов и перевидал всякое – трупы в последней стадии разложения, с червями и плесенью, превратившиеся в мумии и скелетированные, изуродованные и раскромсанные на куски. И он всегда сохранял ровный душевный настрой, позволяя себе иногда лишь минимум эмоций, капельку жалости и чуточку злости. Только не в этот раз. При осмотре трупа Майи ему вдруг стало не по себе. Ощущение нереальности происходящего захватило его с новой силой. Да и оба судмедэксперта разделяли настрой следователя. Пусть они ничего не говорили, и по лицам, скрытым масками, невозможно было что-то прочитать, но в движениях и интонациях, в глазах, позах скрывались неуверенность и растерянность.
Мертвая Майя лежала на прозекторском столе маленькая, беспомощная и в то же время странная. Несколько раз старший эксперт светил ей фонариком в глаза, ощупывал тело и даже прослушивал в стетоскоп сердце, в чем совсем никакой необходимости не было. Девочка была мертва, в том сомнений быть не могло, ведь биологическую смерть фельдшеры «Белочки» констатировали больше часа назад. И все же в теле Майи имелась какая-то неправильность, которая сбивала с толку. Стаев вскоре осознал, в чем она заключалась: дело было в глазах девочки. Казалось, мертвая Майя смотрит на них деформированными овальными зрачками из-под приоткрытых век. Наблюдает. Изучает.
– Как тогда, – вырвалось у Стаева.
И тут он испугался еще больше. Ассоциация возникла снова, но на этот раз не на ровном месте. Мертвая пионерка – его первое дело. Одно из, которое досталось ему сразу после окончания школы следователей. Поэтому и отложилось в памяти. Ведь первое тело – как первая любовь, шутил Гофф, его никогда не забудешь. Но у Стаева были и другие причины, чтобы запомнить этот случай.
Ранняя весна. Март. Мертвая девочка. Она лежала на снегу с открытыми глазами, такая прекрасная, свежая и удивительная, как сорванный цветок, который еще хранит былую прелесть, но уже не живет. И особенно Стаева поразили ее глаза. Широко раскрытые, с щелевидными зрачками, они почему-то казались живыми, несмотря на остекленелость и затуманенность. Можно было подумать, что девочка не умерла окончательно, а застряла меж двух миров и смотрела оттуда, с той стороны, на них. Что с ней случилось? Стаев этого так и не выяснил.
