Стаев перевернул фотографию. На обратной стороне была подпись: класс 6 «Д», гимназия № 45. Он положил снимок перед собой. Не отводя от него взгляда, он достал диктофон и нажал кнопку «ВСПР». В комнате зазвучал голос Анастасии Юльевны.
Зинаида Егоровна Сандакова, учительница математики (53 года):
«Антон был непростой мальчик. Очень способный, но весьма неусидчивый. Уже в шестом классе уровень его знаний соответствовал студенту последнего курса специализированного вуза. Он решал оба варианта контрольной, перемножал трехзначные числа и вычислял логарифмы в уме. Одно время я давала ему задачи и для первого курса университета, и для третьего, чтобы посмотреть, что из этого получится. Он решал почти все. Впрочем, ему это быстро наскучило. Я видела, что он не математик. Не ученый.
Он мог бы легко сдать экзамены экстерном, окончить среднюю школу в четырнадцать лет и поступить в университет без проблем. Просто в его жизни присутствовали и другие интересы: музыка, чтение, спорт, естественные науки. Я его понимала, поэтому не настаивала. У меня не было стремления во что бы то ни стало сделать из него профессора математики. Да и у него душа к наукам не лежала. Не его это стезя».
Людмила Платоновна Серафимова, учительница биологии (44 года):
«Шайгин был новым видом животного. Этакий бандерлог со способностями сверхчеловека. Но этот его талант или дар его не спасали. Ну и что, что отличник? Да, все предметы давались ему легко. Память, интеллект, к тому же музыкальный слух и творческие способности. Но разве одаренность принесла ему счастье? Нет. Сделала богатым? Нет. Помогла воплотить какие-то замыслы? Нет. Принесла пользу обществу? И снова нет. Нет, нет и нет! Тысячу раз нет.
Да, у меня на уроках он блистал. Цитировал учебник абзацами, ссылался на труды великих ученых, работал с дополнительными материалами, даже приводил результаты собственных “исследований”. Ну молодец сплошной, правда? Вот только ни мне, ни остальным это не было нужно. Он увлекался и перевыполнял задание. А это не вписывалось в рамки учебного плана.
Его же переводили на свободное обучение, предлагали сдать экзамены экстерном. Это, знаете, как говорят: слишком хорошо тоже плохо. Сто один процент. А в его случае все сто пятьдесят. Сверхспособности не принесли Шайгину пользы. Не нашел он сферы применения своим талантам. Да и в жизни они ему мешали. Ни друзей у него не было, ни подруг. А нельзя жить в обществе и быть свободным от него. Я считаю, что это вполне закономерный конец, что он попал в желтый дом. Мне его ничуть не жалко, тем более что с детьми неизвестно что сделал. Наверняка что-то нехорошее».
Мы с Германом связали свои жизни уже в зрелом возрасте. Мне было под тридцать, ему перевалило за сорок. Оба музработники, беззаветно преданные идеалам высокого искусства, но только по-разному любившие свое дело и преследовавшие разные цели. Наш брак представлял собой этакий культурный мезальянс: преподавательница сольфеджио и дирижер оперного театра.
Таинственный, эксцентричный, странный – так называли Германа Штольца знакомые. Из него получился бы великий музыкант. Он мог бы ездить на гастроли, выступать в крупнейших театрах мира, дирижировать известными оркестрами или стать выдающимся исполнителем классических произведений. Но он сложил свою судьбу иначе.
Насколько я знаю, Герман Штольц появился на свет в Бельске в результате непреднамеренного и недолговременного союза. Его отец, Генрих Нойман, чистокровный немец из рода потомственных музыкантов, берущего начало в Нижней Саксонии, занимал до войны пост директора Московской консерватории, а в 1941 году был эвакуирован в Зауралье. Пока жена и сын пережидали войну в Энгельсе, именитый глава семейства преподавал в музыкальном училище Бельска. Здесь он встретил эвакуированную с Поволжья этническую немку и по совместительству виолончелистку Берту Штольц, с которой они прожили около года. Ребенок родился уже после отъезда Ноймана из эвакуации. Мальчика назвали Германом.
В три года Герман свободно говорил на языке предков, мог наигрывать простейшие мелодии на пианино, читал наизусть детские стишки и умел считать до ста. Еще через три года он пошел в среднеобразовательную школу, а перейдя в третий класс, поступил в музыкальную, выбрав в качестве инструмента флейту. К тому времени Нойман заново устраивался в Москве. Писал редко, но деньги присылал исправно, что частично оправдывало черствость уже немолодого мужчины.
