Мне так и не удалось придумать объяснение случившемуся. Да и не до того стало. Через неделю я выяснила, что беременна. Врач сказал, третий месяц. В первые моменты я даже не думала о том, чтобы сохранить ребенка. Передо мной, как наяву, встал день, когда муж вернулся с гастролей и набросился на меня. От воспоминаний меня передернуло. А потом заиграла музыка с последнего концерта Германа.
«Нет, – сказала я себе. – Только не это!»
Следующим утром, собираясь в больницу, я столкнулась в полутемном коридоре с Германом. И слова вырвались изо рта сами, без моего ведома. Муж выслушал, поправил воротник грязной рубашки, со скрипом почесал небритую щеку. Ничего не сказав, он прошел мимо меня в большую комнату, прикрыл двери. Я уже повернула ключ в замке, но тут из-за стены заговорило пианино. Герман играл прелюдию Баха до мажор из сборника для хорошо темперированного клавира. Сыграл одну вещь, начал другую, а я стояла в темном коридоре и впускала в себя эти идеально пригнанные друг к другу звуки, совершавшие внутри меня очень важную и нужную работу. С каждой музыкальной фразой мне казалось, что как будто бы некое лекарство вливается в меня, исцеляя и принося облегчение. Но я знала, что эта музыка предназначалась не мне.
Все оставшиеся семь месяцев Герман напоминал мне спортсмена перед стартом. Лицом он оставался спокоен, даже улыбался, но иногда то на руке, то на шее вдруг напрягался пучок мышц, как будто внутри организма взводилась некая пружина, готовая выпрямиться в любой момент.
Первый год прошел спокойно. Герман прилежно выполнял обязанности отца: кормил ребенка, когда я была занята, разговаривал с ним, читал книги, проявляя чудеса терпения. Он присматривался к сыну, оценивал его, как скульптор оценивает глыбу камня, прикидывая, что из нее может получиться. И конечно, он много играл. Каждый день он усаживал Антона на складной стул и наигрывал простые мелодии на пианино, а иногда брал в руки флейту.
Мы договорились не принуждать сына к музыке. Сколько известно примеров, когда родители заставляют ребенка заниматься и прививают ему ненависть к инструменту. Пусть будет как получится, сказал мне Герман, но тут он, конечно же, хитрил.
Музыкальность Антона проявилась в первые же годы жизни. Пианино он начал осваивать лет с трех. Его не требовалось учить: его пальцы сами находили дорогу к нужным клавишам. В три с половиной года он играл на память все, что слышал от отца, свободно импровизировал, и каждый день его репертуар пополнялся. Он невероятно быстро прогрессировал.
Музыкальной одаренностью дело не ограничивалось. Антон проявлял незаурядные способности почти во всем. В четыре года он знал таблицу умножения, мог решать задачи за третий класс, которые задавал ему Герман, легко оперировал трехзначными цифрами, складывая и вычитая их в уме. В пять лет он почти дословно пересказывал сказки, которые слушал на пластинках, целыми фрагментами декламировал «Конька-горбунка», «Сказку о царе Салтане» и другие стихотворения.
Впрочем, все было не так идеально с музыкой. Сына легко мог выдернуть из состояния музыкального транса любой шум – резкий гудок автомобиля, чей-то крик, щебетание какой-нибудь птахи за окном, жужжание мухи, и тогда он срывался с места, бросался к окну или метался по квартире в поисках источника. Он говорил, что все звуки равнозначны и составляют «музыку» мира. Герман старался не замечать таких чудачеств, считая, что все пройдет со временем.
Когда Антону исполнилось пять лет, Герман решил показать его нескольким преподавателям. Все сошлись во мнении, что мальчик действительно талантливый, но неусидчивый, с ним будет сложно заниматься. Герман настоял на своем, но получилось так, как и предсказывали корифеи: Антона никак не удавалось отучить от привычки отвлекаться. Герман был разочарован, а я вздохнула с облегчением. Я не хотела, чтобы из моего ребенка с малолетства делали дрессированную обезьяну.
Антон, конечно, продолжал играть в свое удовольствие. Теперь его никто не ограничивал, поэтому он мог отводить душу. А на следующий год пошел в общеобразовательную школу.
Первое время Антон приносил домой одни двойки. Записи в дневнике пестрели замечаниями учителей: «Занимается своими делами», «Невнимателен на уроке», «Разговаривает и балуется», «Ходит по классу», «Отвлекает других». Между тем Антон значительно обгонял других детей по всем предметам. Ведь он уже умел считать, читать и писать (правда, печатными буквами), поэтому на уроках ему было просто скучно.
Он искал развлечений и нашел выход – стал нарочно учиться плохо: выкрикивал с места не по теме, плоско острил, давал неправильные ответы назло учителям. «Отрываясь» таким образом в классе, Антон брал книги в школьной библиотеке, занимаясь по своему плану, и за год прошел программу восьмилетки.
