Все грехи и тайны мне ведомы, все их радости и горести со мной поделены. Как же глупышей таких мне не уберечь-то? Ведь кинься они на тебя, твои солдаты всенепременно бы стрелять начали! И солдатам грех был бы! Нет, никак не возможно отцу духовному такое допустить! Лучше бы и меня тогда побили, только бы не видеть этого!
— Ох, отче! — Лобов поклонился священнику, — Спасибо Вам!
— Чего спасибо? Ты то что, сын мой, творишь? Пусть люди и догадались, что заводу конец, но зачем же их так, как котёнка неразумного, в ошибки тыкаешь? Зачем ты их так огорошил? Спешишь, молод ещё! А если бы я рядом не оказался, то как ты потом перед начальниками своими объяснялся? Что бы ответил на вопрос, где люди, которых тебе привезти поручили? — священник ласково улыбался, и вправду глядя на молодого инженера, словно на сына.
— Отче, а научите меня, как с людьми говорить?
— Что же не научить, сын мой! Научу, дорога-то длинная впереди…
— А что же так, батюшка, Вы здесь не останетесь? Здесь же приход Ваш.
— Что Вы! Как здесь! Я же своих чадушек знаю! Почти все с тобой поедут. Подумают да поедут. На месте крестьянствовать останутся только две семьи — хочешь, скажу кто? Нет? — усмехнулся немолодой священник, — К соседям никто из наших не пойдёт, снова начинать с низов, да ещё там, где тебя все знают — нет, не захотят. А ты им единственный выход предлагаешь, что гордость их не потревожит.
Как есть все мастера, да подмастерья с тобой уедут. Значит, и я с ними буду! Я же сейчас без семьи — бирюк! Попадья-то моя уже восемь лет как в могиле лежит, а сыны учатся: один вот скоро священником тоже станет, а второй — в сам Петербург отправлен, говорят, к науке тяготение имеет. Мой Аникитушка он завсегда к мастерам да инженерам приставал — почему мол, да зачем и как. А потом сделал из кожи да палочек эдакую стенку для кузнечного меха, пребольшую такую, да как прыгнет с ней с колокольни, благо она у нас невысокая. Пострелёнок!
Так что, я с тобой да моими чадами духовными поеду, господин инженер! Епископ наш меня благословит, я с ним дружен. Говоришь, к тёплому морю? Хорошо, наверное, там!
— Хорошо, только вот земли неосвоенные, отче! Всё заселять придётся, крестьяне, конечно, едут уже, но ведь…
— Ничего, сын мой! И здесь завод не сразу ставился, а со старыми знакомыми-то завсегда проще начинать! Не грусти! Всё будет хорошо! Давай помолимся за успех!
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
— Молодой человек! Я вижу Ваш интерес к исследованию «горючего воздуха», но не могу понять причин, кои к этому Вас подвигают! Ведь Вы же учитесь физике! При чём здесь этот флогистон, не понимаю! Возможно, Вы хотите перевестись к профессору Леману, на химический курс? — академик Вильке говорил, как всегда, очень сухо и жёстко, в кабинете также сидел ректор университета Эйлер, и Аникита обмер от ужаса, предчувствуя страшные кары, что обрушаться на его голову.
— Не надо меня к Леману, Иван Карлович! Очень мне Ваши лекции по сердцу! Христом богом прошу, Иван Карлович! — взмолился юноша.
— Господин Никольский, Вы очень способный молодой человек, но Вы чрезвычайно распыляетесь! Меня не устраивает Ваша самодеятельность!
Выволочку профессора ученику прервал своим деликатным покашливанием из удобного резного кресла старый Эйлер:
— Иван Карлович, Вы уж так не усердствуйте с юношей! Чай, в его годы, Вы ещё не так разбрасывались!
Вильке даже порозовел:
— Но всё-таки, молодому человеку не сто́ит заниматься самостоятельными исследованиями, не получив законченного образования! К тому же его интерес к «горючему воздуху» совершенно несвязан с физикой, которую он изучает.
— Но, Иван Карлович, я же думаю об использовании подъёмной силы этого газа! Мне кажется, что с его помощью возможно подняться в небо! Я с детства мечтаю научиться летать! — Аникита так расчувствовался, что слёзы выступили из его глаз.
— Ну-ну, молодой человек! Не надо! Всё будет хорошо! — голос Эйлера, показалось, просто зазвенел, словно у молодого, — Иван Карлович Вас не обидит! Ведь, правда, Иван Карлович?
Вильке пытался сдержать улыбку, но она рвалась наружу, как весенняя трава прорывается через последний зимний снег.
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
— Садись, пан Антоний! Посидим, как раньше, выпьем вина́ — мне его привозят из-под самого́ Парижа, съедим кабанчика — я его сам убил! Да и повар мой, он учился во Франции и России — знает толк в еде! Не обессудь только — прислуживать нам некому, разговор у нас наедине, как ты и просил.
— Благодарю тебя, друг Анджей, за доверие и понимание. Позволь мне выпить за твоё здоровье! — сотрапезники подняли тяжёлые серебряные чаши с вином, а потом начали активно есть, обмениваясь похвалами повару. Наконец, утолив голод и жажду, друзья продолжили беседу.
— О чём же ты хотел поговорить, Антоний, что приехал ко мне в Замосць[18] из само́й столицы?
— Положим, Анджей, ехать не сильно далеко, к тому навестить старого друга мне никогда не станет в тягость!
— Однако же, ты не навещал не любимого шляхтой друга много лет, Антоний.
— Два года, друг мой! Но я же писал тебе!
— Писал… А кто знал, кроме нас, что ты мне писал, а? Таился ведь? Ха-ха!
