Лобов уже успел подобрать уголь нужного для коксования[8] качества, и Гаскойн согласился с его выбором. Приехавшие с шотландцем мастера оказались весьма нелишними в Кривом роге, стройка и налаживание производства пошли значительно быстрее. Приятели в опытах получили нужный результат, но будет ли достигнуто желаемое в большом производстве?
Им хотелось поскорее начать лить пушки, которые оба безудержно любили, и делать инвентарь, что требовала русская казна. А ещё нужна была сталь — Новороссийскому заводу для штуцеров[9] она очень бы пригодилась, а уж холодное оружие без неё никак было не сделать. Ярцов уже пытался воплотить в жизнь с таким трудом добытые в Англии технологии, но пока не выходило, и сталь получали по-прежнему в горнах.
И вот теперь в Кривом Роге получили первый металл.
— Чарльз! Спешишь, братец! Почём ты знаешь, что чугун хорош? — Лобов осторожничал, опасаясь, что первый блин может выйти комом.
— Что ты говоришь? Разве ты не замечаешь его цвет, как он течёт? Неужели ты не видел хорошего чугуна или забыл, каково это — плавить настоящий металл? Как он может быть неправильным? Наши мастера, вон, все уверены, что это именно такой чугун, за который не стыдно!
— Всё же, друг мой, давай пождём испытаний! Сглазить боюсь… Обмануть императора, это, я скажу тебе, такая вещь, которую я никому не пожелаю! Инженер Рихтер за подобное отправился прямиком на Камчатку, причём солдатом.
— Ха! ну и чёрт с тобой! Может, ты и прав — всё же таки первая плавка из местной руды и угля… Но завод точно уже работает! И цена-то у чугуна уже сейчас точно не дороже уральского, а дороги для угля и железа-то только налаживаются.
Праздновали они через два дня, когда после заключения о высочайшем качестве металла в Петербург ушла депеша об успехе и образец чугуна нового завода Кривого рога.
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
— Что же ты такой грустный, Елизар? — огромный монах, когда-то давно бывший татем, по-дружески хлопнул задумывавшегося прапорщика по плечу.
— Да, вот что-то грустно мне. Вроде и при делах… — офицер Чумного Ертаула тяжело вздохнул.
— У, Елизар Демидыч! Что тебе не так-то? Сам же мечтал больше людей не хоронить постоянно! Что тебе, наш Великий Устюг[10] не по душе? Зазря, что ли, Владыко Памфилий тебя с собой потащил?
— Что ты, отец Агапий! — Лущилин замахал руками на монаха, — Радуюсь я! И город красивый…
— Так что тебя гложет-то?
— Не могу объяснить толком. Всё вроде бы хорошо. Наш Памфилий епископом стал, нас к себе вытребовал. И при деле, и со старым другом… Всё одно Чумной Ертаул возле границ сокращают, по России больше раскидывают, болезни-то и здесь бывают… Да и за Памфилия радостно — он всё же таки уже весь Ертаул окормлял, и вот сам патриарх его приметил. Глядишь, и не оставит его дальнейшим вниманием.
— Скучаешь ты! Привык, к опасности-то, а без неё… По себе помню… — Агапий грустно усмехнулся, — Места здесь тихие, Памфилий пока только приглядывается, а ты, Елизарушка, засиделся без дела. Отвык ты от обычной жизни! Отвык! Женился бы, али вдовушку какую нашёл, на крайний случай! Ты же завидный молодец, офицер, ертаульный, епископ тебя ценит!
— Смеёшься, отче? — подозрительно взглянул на монаха Елизар, — Точно! Чего потешаешься-то? Вот ужо владыке пожалуюсь!
— Ну вот, развеялся хоть! — широко улыбнулся Агапий, — Ладно! Меня Владыка Памфилий послал. Из Тотьмы[11] доктор Сычин написал — помнишь его? Он в Ертауле два года служил. Так Сычин городским врачом недавно туда назначен, хотел было там вариоляцию[12] начать, но, пишет, что местные что-то недовольны. Ещё и у деток какая-то зараза открылась. Просит помочь.
Да ещё и благочинный тамошний, человек новый, тоже что-то почуял. Тут же места, где всякие ещё языческие привычки живы. Вот Памфилий и хочет вместе с тобой поехать — посмотреть, что да как, да и делу благому помочь.
— Ясно, гарнизон в Тотьме небольшой — десяток инвалидов, ещё не переформировали даже. Но с моим десятком — справимся, коли что не так пойдёт!
— Очень ты, Елизарушка, напрягаешься! Дело-то небольшое, поветрия там вроде нет. Да и Владыка с тобой будет, ну и я тоже…
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
— Дело небольшое! Поветрия нет! — шипел Елизар, зажимая резаную рану на груди Агапия, который неверящими глазами смотрел на тело епископа Памфилия. Маленький человечек лежал, свернувшись калачиком со своей вечной улыбкой на лице, словно спал, и только разбитый в крошево затылок свидетельствовал, что добряк мёртв. Непоправимо мёртв. Площадь была завалена телами, солдаты ходили между ними и искали выживших.
Не верилось, что в этот тёплый летний день, когда ласково грело солнышко, под горой медленно и спокойно текла Сухона, а деревянные домики подслеповато глядели на чистенькие улицы красивого русского городка, может случиться такой кошмар. Лущилин со своими людьми кинулся на дикие крики, которые раздавались с Соборной площади, и картина, что открылась ему — ужасала.
