— А какое вы имеете право вмешиваться в мою личную жизнь?
Он посмотрел на нее растерянно. Прямота этой девушки всегда ставила его в тупик. Он не знал, что ей ответить, хотя был уверен, что женщина, вступая в связь с врагом, совершает предательство. Сейчас он соображал, как бы поубедительнее и пообиднее разъяснить ей это. Он вытащил сигарету, помял в пальцах, закурил и, затянувшись, стал говорить, тщательно подбирая слова:
— В общем-то ты права, в твою личную жизнь никто не имеет права вмешиваться. Я сам так считаю, и, наверное, все с этим согласятся. Но с немцем — это совсем другое дело. Кончится война, как людям в глаза посмотришь?
— Как-нибудь посмотрю! Это тоже не твое дело.
— Ну хорошо, делай как знаешь. Я тебя предупредил, потом пеняй на себя, мы церемониться не будем.
— Я знаю, — ответила она тихо.
Он встал. Она не шелохнулась.
— Не сердись на меня. Я сделал, что мне приказали, остальное от меня не зависит. А тебе я желаю всего самого лучшего.
Она вдруг сорвалась с места, преградила ему путь и сильно сжала его руки:
— Теперь меня послушай. Помнишь, что я говорила, когда навещала тебя?
— Помню. Ну и что?
— А то, что я слов на ветер не бросаю. Я сказала, что буду ждать тебя, и с того часа никто ко мне не прикоснулся. Верь мне!
Зенек остолбенело глядел на Хельку.
— Я же сказала тебе, что этот немец — вовсе не немец. Это шлензак и вдобавок мой двоюродный брат.
— Брат? — Зенек ничего не понимал. Она полька, а брат в немецком мундире. — Брат двоюродный, говоришь?
— Да, сын маминой сестры. Мы с ним совсем случайно встретились здесь.
— Так он поляк?
— Такой же, как и я.
Он все еще с недоверием качал головой.
— Ничего не понимаю, — признался он наконец.
— Сейчас поймешь. Присядь-ка.
Она долго рассказывала ему о Силезии, насильно включенной в свое время в состав Германии, о преследованиях поляков, их онемечивании, принудительном наборе в армию, о зверских расправах с непокоренными.
— Моего отца немцы расстреляли, как только пришли, мать сейчас, наверное, в концлагере. Кароль тоже о ней ничего не знает.
— Какой Кароль? Этот немец?
— Не смей его немцем называть! Все еще не веришь?
— Верю. Однако я — это еще не все.
На следующее утро он пошел к Матеушу и рассказал ему обо всем.
— Ну и дела… — протянул Матеуш. — Мне кажется, что она не лжет. Хорошо бы встретиться с этим Каролем. Он может пригодиться. Договорись-ка ты с ним, да и подойдем вместе.
Унтер-офицер Карл Пенкалла сидел как на иголках, то и дело поглядывая на Хельку, которая суетилась в кухне, готовя закуску.
— Придут они, Хеля? — Он в который раз взглянул на часы. До назначенного времени еще оставалось четверть часа. — Чего им от меня надо?
— Да ты не бойся! Просто хотят с тобой познакомиться. Ведь ты поляк.
— Ой-ой-ой… — пробормотал он себе под нос.
Лишь только открылась дверь, он вскочил со стула, вытянулся и привычно щелкнул каблуками.
— Добрый вечер. — Матеуш окинул быстрым оценивающим взглядом высокую фигуру унтера, затем протянул ему руку. Поздоровался и Зенек.
Мужчины сели за стол, который Хелька моментально уставила закусками.
— Что же, выпьем за наше знакомство, пан…
— Пенкалла, Карл Пенкалла…
— Пенкалла или Пенкаля?
— Раньше назывался Пенкаля, а теперь — Пенкалла, как видите.
— Ну ладно, ваше здоровье…
Унтер-офицер Карл Пенкалла вышел на улицу с противоречивым чувством. Он был рад, что познакомился с этими людьми, и одновременно испытывал страх. Ведь если такая связь откроется, то прямиком на Восточный фронт…
«Ну, была не была», — подумал он, перескочил через канаву и направился на фабрику. С Хелькой, как распорядился тот, пожилой, они теперь не будут так часто встречаться. Другому, хромому, лучше вообще на глаза не попадаться: как-то странно он на него смотрел… В общем, надо делать, что они говорят!
Осенью Зенеку стало хуже. В сырые дни его больную ногу всегда ломило, однако на этот раз боль была иной: давали себя знать недавние раны. Ночью, когда он согревался под теплым одеялом, боль становилась нестерпимой, поэтому по ночам он часто не ложился и читал. Мать ворчала, что он жжет керосин, но в таких случаях отец всегда заступался за него.
С недавнего времени Зенек заметил, что старшая сестра Галина, с которой прежде у него были довольно натянутые отношения, сильно изменилась. Зачастую она засиживалась с ним до поздней ночи, рассказывая последние деревенские новости, была ласкова и сердечна. Зенек удивлялся и не мог понять причину всего этого. Лишь когда однажды вечером он случайно перехватил взгляды Генека и Галины, ему стало все ясно. Он почувствовал обиду: Генек должен был все рассказать ему! Ведь Зенек — родной брат Галины!
Как-то раз она вбежала в хату с улицы вся промокшая, но светящаяся радостью.
— У Генека была? — спросил он, не поднимая головы.
— У какого Генека? — ответила она вопросом на вопрос, в ее голосе слышалось замешательство.
— У Щежая.
— А на что он мне?
— Ты это у меня спрашиваешь? Вы думаете, что я ничего не вижу? Ну, это ваше дело, но уж мне-то могли бы и сказать.
Она подбежала к нему и уткнулась лицом в его грудь:
