— Эх ты! Позарилась на его деньги и землю! — Зенека охватила ярость. — Продалась, как последняя шлюха! — уже кричал он, не в силах остановиться. — Думала, что я без тебя пропаду? Жить не смогу? А я вот, видишь, — он понизил голос почти до шепота, — я вот выжил. И человеком стал, люди меня уважают. А ты век будешь со своим слюнявым Франчуком…
В глазах у нее заблестели слезы, но она не уходила. Она смотрела ему прямо в лицо — злое, искаженное гневом лицо.
— За что ты меня так, Зенек? — спросила она тихо.
— За что?! — вскрикнул он и словно захлебнулся яростью. Как он хотел бы сказать ей все: о своей неудавшейся жизни, о своих разговорах с рекой, о ее свадьбе и крестинах ребенка, о ее лице, которое он видел во сне почти каждую ночь!
Однако Зенек не произнес ни слова. Он повернулся и пошел прочь. Ирена окликнула его, но он не обернулся. Вытерев глаза краем платка, она медленно пошла домой.
В деревне ничего не скроешь от людских глаз. Кто-то видел, как они разговаривали, кто-то сказал об этом Франчуку, и тот жестоко избил жену. С неделю она лежала в постели.
— Ты, бесстыдница! — злобно шипела свекровь. — Ну-ка беги теперь к своему отцу, пусть он тебя по головке погладит! Греха не боишься! Спуталась с Хромым!
Стах, не просыхая от водки, набрасывался на нее с кулаками каждый день и по любому поводу. Жизнь молодой женщины стала невыносимой. Часами сидела она, прижав к себе ребенка и ни о чем не думая.
Пришла зима и замела снегом дорогу, тропинки и дворы. Помощник старосты Норчинский каждое утро обходил деревню и собирал народ расчищать от снега шоссе. С руганью люди неохотно брались за лопаты и скребки и убирали с дороги пушистый снег, расчищая путь для подвод и автомашин.
Норчинский числился помощником старосты вот уже более двадцати лет. Все привыкли к нему. Всегда под хмельком, шепелявящий, он к своим обязанностям подходил серьезно, стремился сохранить хорошие отношения и с односельчанами, и с властями. Он любил заглянуть к Гавликовской, у которой всегда имелся самогон, и, опрокинув стаканчик, целый день потом кружил по деревне в хорошем настроении, бросив хозяйство на попечение жены и подрастающих сыновей. За самогон с ним можно было договориться обо всем: выпить он не отказывался никогда.
Поэтому Норчинский ничуть не удивился, когда однажды, зайдя к Гавликовской, встретил там какого-то незнакомого мужчину, дожидавшегося его. Для начала они выпили.
— А я как раз к вам, староста, — приятно пощекотал его самолюбие мужчина. Норчинский очень любил, когда его так величали, и при каждом удобном случае подчеркивал, что он давно уже был бы старостой, если бы не превратности судьбы и людская недоброжелательность. Ему и сейчас захотелось развить эту мысль перед незнакомцем, но тот перебил: — Я знаю, знаю, что вас надо бы назначить старостой. Что же поделаешь — мало ли у каждого недругов на свете…
— Вот-вот, и я говорю… — подхватил вконец растрогавшийся помощник старосты и опрокинул второй стакан. — Так вы ко мне? По какому вопросу? Мы мигом… Мы ведь знакомы!
— Возможно… — уклончиво произнес мужчина. — Не могли бы мы где-нибудь спокойно поговорить?
— Можно ко мне пойти, — предложил Норчинский.
Они пошли по занесенной снегом улице. Норчинский, отрезвев на морозе, искоса поглядывал на своего спутника, пытаясь угадать, с каким вопросом тот пожаловал. Но незнакомец, засунув руки глубоко в карманы овчинного полушубка, размашисто шагал рядом, не проявляя желания поговорить. Это начинало злить Норчинского. Он предпочитал полную ясность. На своем веку он беседовал с тысячами людей, однако он всегда знал, с кем имеет дело, и соответственно вел разговор. До войны, к примеру, к нему наведывались даже чиновники из воеводского управления тайной полиции, выспрашивая у него о Матеуше или о Бронеке Боровце, о котором все знали, что он коммунист. Бронек ушел на войну и не вернулся. Говорят, сидит теперь в фашистском лагере. Так вот о нем тогда он, Войцех Норчинский, многого не сказал тем господам, и после тех разговоров у Бронека не было никаких неприятностей. Ведь они же были свояками! И теперь приходили к нему разные люди, то Матеушем, то Александером интересовались. Несколько раз даже гестаповцы приходили. И всегда ему удавалось как-то вывернуться без вреда для себя и других. Такой уж он был, и люди ему доверяли.
Этот же сразу не понравился Норчинскому. Ему следовало бы все-таки хоть что-нибудь сказать, ан нет: молчит как воды в рот набрал.
Сбив метлой снег с сапог, они вошли в хату. Жена Норчинского хлопотала на кухне, детей не было дома. Гость расстегнул кожух и поудобнее уселся на стуле. Норчинский, нервно потирая руки, смотрел на него выжидающе.
— Есть у меня к вам просьба, Войцех: я бы хотел встретиться с Матеушем, по очень срочному делу.
Войцех в задумчивости тер лысеющий затылок:
— С Матеушем? С каким таким Матеушем? У нас в деревне их несколько.
— Не прикидывайтесь! Вы отлично знаете, о ком речь, и я прошу вас связать меня с ним.
— А вы, собственно, кто будете?
