По мосту уже громыхали повозки в сопровождении пеших, которых было не больше сотни. Оружие было разное: большей частью немецкие карабины, несколько автоматов, ручные пулеметы с дисками, похожими на тарелки. На нескольких повозках лежали раненые.
— Эх, горемычные! — вздохнул кто-то в темноте. — Ни дома, ни хаты… Зимовать-то в лесу придется!
Александер и Сук, попыхивая сигаретами, смотрели, как лошади с усилием тянут возы от моста в гору, к деревне.
— А поклажи-то нагрузили — еле кони идут! — заметил Александер, когда повозки, тяжело скрипя, проезжали мимо.
Люди тоже шли с усилием, еле передвигая ноги. Сук глядел на них озабоченно.
— Неделю горячего не ели, — проговорил он, повернувшись к Александеру. — Похоже, что и сегодня не поедят как следует. Далеко еще! — Он вскочил на коня. — Ну, еще раз — огромное спасибо! В случае чего дайте знать — поможем чем можем! До свидания!
— До свидания! — пробормотал в ответ Александер, и ему стало стыдно. Он охотно предложил бы этим людям отдохнуть здесь, в деревне, с удовольствием побеседовал бы с их командиром. Ведь это тоже были поляки, они тоже били немцев, и неплохо, кстати сказать, били. Но что поделаешь: приказ! А он гласит: никаких контактов! Не чинить препятствий, но в то же время и не помогать. А Александер — солдат, он не волен в своих словах и поступках. И все же этот приказ был очень ему не по душе. Он хорошо помнил, как перед войной он не раз организовывал совместные акции с ячейкой коммунистов, существовавшей на фабрике, и хоть акции те были не ахти какими по размаху, все же это была настоящая подпольная работа, шедшая на пользу общему делу, Неплохо, в общем-то, получалось.
Терзаемый такими мыслями, он направился к брату. Проходя мимо вооруженных постов, он понял по отрывкам разговоров, что и других мучают те же вопросы.
Матеуш разделял его сомнения, однако ему распоряжения начальства представлялись разумными.
— Им терять нечего, — сказал он. — Им что: взорвут мост, пустят под откос эшелон — и деру! Они сегодня здесь, а завтра там, а у нас каждый со своим домом, с землей связан…
— У них тоже есть дом.
— Правильно. Но у них в отрядах много русских, что из лагерей для военнопленных бежали.
— Постой, что-то я не пойму… Ведь это хорошо, что они в отрядах. Где же им еще быть?
— Олек, будет тебе вопросы задавать — где им быть, что им делать… Дисциплина должна быть. Вообще-то ты прав, накормить их следовало да на ночь разместить…
— Хотя бы раненых…
— Да. А с другой стороны, подумай: немцы рядом, с Каспшаком отношения натянутые, да если бы еще наверху обо всем узнали, тоже не похвалили бы.
— Черт бы побрал всю эту политику! А знаешь, этот их командир — симпатичный парнишка. И отряд большой. Хотя устали, видно, все до чертиков…
Зенек тоже находился у моста, когда по нему проходили коммунисты. Он ожидал увидеть людей в остроконечных буденовках с красными звездами — так изображали большевиков в довоенной пропаганде, — однако мимо него шли такие же парни, как и он сам, бедно одетые, плохо вооруженные, а главное — смертельно усталые. Они прошагали по деревне, не проронив ни слова. Слышно было, как их телеги прогромыхали по шоссе, а затем все стихло в темноте ночи.
Зенек тогда долго не мог уснуть. Он ворочался с боку на бок, а в голове бродили всевозможные мысли. Как же так? Почему между ними, поляками, такая вражда? И главное, сейчас, когда у них один главный враг — немцы…
Он уснул лишь под утро.
На следующий день в деревне только и разговоров было, что о ночном марше пепеэровцев. Слухи ходили самые невероятные, некоторые даже божились, что своими глазами видели пушки, которые тянули упряжки в шесть лошадей. А пулеметов у них — и не сосчитать. У каждого бойца автомат, пистолет, и все увешаны гранатами. Обоз включал якобы несколько полевых кухонь и десятки возов с провиантом.
Другие, дескать, слышали, как ночные гости бахвалились, что идут на Люблин: возьмут его, а потом уж начнут у богачей все отбирать и меж бедняков делить.
Деревня бурлила. Одни, затаив дыхание, с надеждой ожидали вестей из Люблина, а кое-кто тайком прятал все, что поценнее, в хлева и сараи.
Слухи слухами, но с той ночи пепеэровцев и след простыл.
Как раз тогда Зенек опять встретил Ирену, вернее, она сама остановила его на дороге и спросила, видел ли он, как проходили коммунисты, и правда ли, что люди о них болтают… В ответ он как-то натянуто усмехнулся. Ему снова вспомнилось: «Горько! Горько!»
— А ты что, разбогатела теперь? Боишься, чтобы у тебя с Франчуком добро не отобрали?
Она отвела глаза и ничего не ответила. А его внезапно охватило непреодолимое желание сказать ей что-то более злое, ядовитое, отомстить за все бессонные ночи, за все свои страдания и унижения.
— Да, теперь ты настоящая хозяйка, Ирена. Счастье тебе привалило…
Она не поднимала глаз.
