– Ох уж эта немецкая бюрократия. Надо было действовать быстрее и решительнее.
– Открою тебе секрет, о котором ты, вероятно, не знаешь. Наша последняя миссия состояла именно в этом. Мы должны были найти в блокированном Петербурге тамошних Старших Смотрителей. Далее – действовать по обстоятельствам.
– То есть – ликвидировать?
– Было и такое предложение. Защитники города были бы деморализованы, и наши войска заняли бы его за считанные дни. Увы. Наш славный ветеран – бывший Старший Смотритель Восточной Пруссии – выступил резко против. Рейхсфюрер не посмел с ним спорить. И сам фюрер не посмел бы. Ты же знаешь, Флориан, его почтение к старым оборотням, отцам-основателям Рейха.
– Я бы посмел, – зловеще протянул Гройль. – Я бы поспорил со стариком Фрицем…
– Поэтому ты и не фюрер…
Гройль проглотил это колкое замечание. А Хельмут говорил дальше:
– Вместо радикальных мер мне было поручено передать здешним Старшим Смотрителям некое послание. Его суть я не вправе открыть даже тебе. Могу лишь сказать, что дело касалось судьбы Петербурга… и исхода войны в целом.
– Исходом войны должна быть капитуляция врага, – возразил Гройль. – Задача и сегодня ставится именно так.
– Не уверен. Эти русские Смотрители до сих пор сильны. И они играют на своем поле. Это их история, которую невозможно игнорировать.
– История – именно та дисциплина, которую можно и нужно игнорировать, – возразил на это Гройль. – История имеет нулевую ценность: мы ведь уже знаем, чем дело кончилось! Вдобавок эта лживая наука то и дело разворачивается, как флюгер, смотря по тому, откуда подует ветер. Поэтому лучшая история – это геометрия, друг мой. Когда-то поле, о котором ты говоришь, топтал шведский сапог. Потом настал черед русского лаптя… в свою очередь, когда мы прогоним русских, эта земля станет нашей – только и всего!
– О да, рейхсфюрер тоже говорил об этом, и примерно в тех же выражениях, – заметил Хельмут. – Ты многому у него научился, Флориан. Не зря ты был его любимчиком.
Гройль кинул быстрый взгляд на меня. Но я не подал вида, что удивлен.
– Ты преувеличиваешь, – сказал он. – У шефа не было любимчиков. Впрочем, именно эта старинная история ведет нас напрямую к нынешним тревожным дням. Пришло время завершить твою последнюю миссию, Хельмут. Не думай, что твои парни сгинули зря в этих гнилых болотах. Мы снова призовем их под наши знамёна.
– Они готовы, – отозвался штандартенфюрер.
– Тогда верни их в этот мир. Вспомни тренировки в Вевельсбурге. Просто позови их. Не сомневайся, ты можешь.
То, что произошло дальше, было удивительно и странно. Хотя и не намного страннее, чем всё остальное, что происходило до сих пор.
Хельмут Фон Шварценберг опустил голову. Казалось, он о чем-то напряженно думает.
Прошла пара минут – и что-то изменилось. Болото глухо забурлило. Лягушки призаткнулись, а птицы снялись с ветвей и разлетелись кто куда. На поверхности воды появились громадные черные пузыри, надулись и лопнули. В воздухе запахло тухлятиной.
Вслед за этим из воды показался хвост самолета. На нем красовался уже виденный мной раньше черный крест.
Хвост был весь облеплен тиной и болотной травой. За ним из глубины высунулось целое крыло с тяжелым мотором, за ним появился и корпус («Фюзеляж, двоечник», – подсказал внутренний голос, но я от него отмахнулся). Корпус был сделан из алюминиевых листов, соединенных заклепками. Удивительным было одно обстоятельство: и крылья, и корпус выглядели помятыми и пробитыми в разных местах, но прямо на глазах выправлялись. Затягивались и кошмарные дыры от осколков. Обломанные пропеллеры выросли снова. Разбитые когда-то иллюминаторы вновь сделались целехонькими. Выстроились в ровную линию, как пуговицы на школьной рубашке, и тускло заблестели в лунном свете.
Последним из болота показался нос «Юнкерса». За стеклами кабины зажглась тусклая лампочка, и стало заметно, что летчик приветственно машет оттуда рукой в перчатке. Кто-то выглядывал и из круглых окошек: вместо лиц я видел только белые пятна. И я не был уверен, что хочу рассмотреть подробности.
Теперь громадный самолет-призрак спокойно плавал на поверхности. Он не двигался, но было ясно, что ему ничего не стоит выбраться из болота, отряхнуть грязь с колес и бесшумно взмыть в воздух.
Вышло бы эффектно.
Вот и штандартенфюрер смотрел на свой «Юнкерс», и слезы умиления блестели у него на глазах. Правда, я мог и ошибиться: кто знает, что на уме у этих призраков. Потом он повернулся к доктору Старкевичу:
– Благодарю тебя, Флориан. Я буду рад выполнить свой долг… пусть и восемьдесят лет спустя.
