Темное дело полностью

Какие только художества мы не вытворяем в этой жизни! Но всегда найдется человек, который сделает нечто такое, что все вокруг только ахают и разводят руками: «Ну, ты, брат, дал!» Кто-то может стрелять вслепую, другой гениально сочиняет анекдоты, третий пишет оперы, будучи глухим от рождения… Нет, все мы художники. Все! Правда, многие из нас еще не знают в какой именно области. Но это, как говорится, дело случая…

В тридцать лет Слава Слащинин вдруг понял, что никакой он не архитектор, хотя уже давно имел диплом некогда престижного столичного вуза и работал по специальности аж целых восемь лет. Восемь лет! «Люди столько с женами не живут!» — частенько повторял его самый близкий приятель Димка Гольдверг, балагур и весельчак, не тративший после архитектурного института столько времени, а сразу ударившийся в мелкую спекуляцию, что со временем стала называться более симпатично — коммерция.

Именно Димка Гольдверг и привел Славу в знаменитый салон «Тату» к своим друзьям.

— У него — талант! — важно сказал Димка, показывая на Слащинина. — Рисует, как бог или полубог, что, впрочем, одно и то же!..

Димкины друзья пожали плечами, оставили Славу в учениках, а через несколько месяцев поняли, что ведь прав Гольдверг, прав, собака, чтобы у него все хорошо было! Потому что Слава Слащинин — а с той самой поры Вячеслав Сергеевич — действительно, появился на белый свет с настоящей искрой Божьей. Настоящей!

Он был прирожденный татуировщиком. Или, как называли себя сами мастера — «татменом». Татменом Божьей милостью. Об этом ему поведал самый знаменитый, а ныне уже покойный, мастер Сизов, каждое слово которого остальные татмены ловили на лету…

Вот так стал Слава Слащинин «господином Вячеславом Сергеевичем, татменом высшей категории». И вся богемная Москва бросилась к нему, все побежали, все запросились… Да что там какая-то Москва. И заносчивый Питер, и отстраненный Таллин, и блатной, сорящий направо и налево «зелененькими», Екатеринбург, и даже совершенно дикий в этом смысле Тамбов — все без исключения кинулись к Вячеславу Сергеевичу. К нему, к батюшке!

Всех принять он, конечно же, не мог. Да и не хотел. Не потому, что вдруг вот так взял да и стал «крутым» и «полным». Нет, совсем по другой причине. Для многих — даже по непонятной.

Вячеслав Сергеевич прежде всего был мастером. Мастером с самой большой буквы. Он делал Искусство. Он его творил. Он его вынашивал. Он его рожал.

С муками, с криками, со всем, что при этом происходит; кто хоть раз в жизни творил по-настоящему — тот поймет…

К Славе приходил человек, и если из его кожи, из его тела, из его сути можно было сделать то, что потом было бы не стыдно назвать ВЕЩЬЮ, то Мастер принимался за работу. А если — нет, то вежливо, но твердо отказывал. Кто бы перед ним ни находился: поп-звезда Слава Бутусов, киллер Солоник или даже собственный отец.

Слащинин поклонялся только одному Богу — собственной работе. Безупречной. Настоящей. Вечной. А все остальное его мало касалось…

Деньги? Ерунда. Он довольствовался немногим, и то, что ему заплатили в самом начале карьеры татмена, ему вполне хватило бы еще лет на десять.

Слава? Прах. Он понимал, что все в жизни проходяще, просто сейчас ему удается делать немного лучше других, пройдет время, появится, естественно, другой Мастер, и Слава будет у другого. Ничего страшного.

Угрозы? Пустое. Ну, чем еще можно испугать русского человека после всего того, что он пережил в двадцатом веке?!

У Вячеслава Сергеевича появился свой круг знакомых, какие-то компании, встречи, рандеву, парти и прочая чушь. Он не чурался людей, не боялся общества, умудряясь оставаться самим собой, быть независимым.

Независимым! Многие из известных, мелькающих день за днем на голубых экранах, мечтают об этом. Мечтают втайне. Вслух. Иные — просто орут. Вопят. Выворачиваются наизнанку…

Слащинину это не грозило. Он был независимым. Он уже был рожден независимым. И просто им оставался. Именно это в первую очередь и заметила в нем Вероника Юрьева.

«Ах, Вероника, Вероника, печаль мою похорони-ка», — пел когда-то знаменитый Утесов. Помните? А про кого он пел, знаете? Конечно же, знаете! Кто этого не знает! Про нее, про милую, про нашу любимую…

Про Веронику Юрьеву!

Про знаменитую, непревзойденную, единственную, шикарную и обреченную на успех. Звезда! Звезда!..

Звезда чего угодно. Театра, эстрады, кино. Если бы Веронику избрали в Европейский парламент, то она и там бы была звездой. Ведь хорошо звучит — знакомьтесь, господа, перед вами незаходящая звезда Европейского парламента Вероника Юрьева! И сразу же — туш.

И вот они сошлись. Но не «вода и камень», как у классика, а гораздо мягче, нежнее и проще. Встретились, поглядели друг другу в глаза. И влюбились как дети. Именно, как дети. Без оглядки, без диких сцен, без всепожирающей страсти…

Она была старше его на семнадцать лет, но это не только не имело никакого значения — хотя злые языки плели о них Бог весть что. Они просто влюбились друг в друга, и это оказалось самой надежной защитой.