Увидев куб в кабинете Фомы, никто бы не сказал, что это универсальная вычислительная машина. Устройство объемом кубический метр находилось на металлической стойке высотой около полуметра. Жестяной лакированный кожух в бело-голубую полоску крепился барашковыми гайками. Виски Фомы сияли от гордости, когда он впервые привел Леонида к себе в кабинет. Еще никто не удостоился чести заглянуть во внутренности машины, и Фома сказал Леониду: «Как ни грустно тебя разочаровывать, ничего не изменится, пока машина не будет полностью готова и я не закончу все контрольные испытания».
Тем не менее по инструментам часовщика и крошечным деталям на верстаке можно было понять, насколько сложно устроена ГЛМ. Хотя Фома держал в тайне технические подробности, он охотно объяснил Леониду, почему конструкция обязательно должна быть механической.
– Иначе мир никогда не узнает, было ли подобное возможно уже сто лет назад. Разумеется, при ограниченных средствах мне никогда не создать нечто большее, чем этот экспериментальный образец. Чтобы выполнять все необходимые операции, ГЛМ должна быть объемом не меньше пятисот кубометров. Модель меньше осилил бы разве что косой левша из Тулы.
– Кузнец, который подковал блоху, да еще и подписи на подковах поставил?
– Хм!
Работать над кубом Фома начал еще в Киргизской ССР. Там он ознакомился с дневниками Тетеревкина – редкой книгой в великолепном переплете, которую подарил Галине на именины и в тот же вечер сам взял почитать. Тетеревкин описывал показанный ему в Англии демонстратор разностной машины.
– Ты знаешь, что это первое упоминание о машине Бэббиджа на русском языке? Согласно той главе, такие машины – в завершенном виде – способны выполнять любые задачи, человеку нужно только дать им инструкции.
– А я думал, так сказала какая-то англичанка. Я читал в одной из маминых книг, – вставил Леонид.
– Так и есть, но это вдохновило Тетеревкина. Тогда ему и пришла в голову идея, что машина сможет дописать его последнюю поэму. Вот, слушай: «
Не дожидаясь ответа, Фома принялся выдвигать многочисленные ящики и доставать стопки желтых перфокарт. Леонид, который уже много раз наблюдал за работой ГЛМ, знал, что сейчас произойдет. Желтые перфокарты Фома сначала вставлял в приемник куба – на них были записаны инструкции по управлению. Заготовки, видимо, перекочевали сюда из запасов КБ ОМЭМ, этим объяснялось, почему Фома так часто сам вызывался помочь на складе материалов. По оценкам Леонида, в ящиках, под верстаком и рядом с кубом скопилось уже, наверное, несколько сотен картонных карточек. Когда заканчивалось считывание желтых карт, Фома засовывал в пасть машины несколько стопок перфокарт цвета цемента – на них, судя по всему, находились входные данные. Вскоре ГЛМ начинала жужжать, как музыкальная шкатулка, порой раздавался вой, напоминавший звук вращающегося волчка. Было непонятно, что запускает машину – «заведенная пружина или маленький электродвигатель».
Как ни пытался Леонид – и напрямую, и намеками – задать этот вопрос, Фома всякий раз лишь подкручивал тюленьи усы.
Пока ГЛМ производила расчеты, Фома складывал желтые перфокарты обратно в пронумерованные ящики у правой стены. Кабинет был так мал, что выдвинутые ящики почти касались куба. Когда раздавался звуковой сигнал, Фома вставлял в приемник новую заготовку. Куб начинал погромыхивать, и карта наконец выскакивала через щель с обратной стороны. Пока Фома, прищурившись, разглядывал закодированную перфокарту, из отверстия с нижней стороны куба в ведро сыпались крохотные кружочки. Если Фома оставался доволен результатом обработки данных, он клал карточку на стеллаж у левой стены. Если результат его не удовлетворял, он почесывал виски и клал карточку в стопку рядом с ведром. Из ведра, хотя его содержимое регулярно выбрасывали, все время грозил вывалиться мусор.
Галина призналась Леониду, что обожает царящую в кабинете мужа научную атмосферу, обещающую грандиозные свершения. Леонид попытался неопределенно улыбнуться, но из-за шрамов получилась скорее злобная усмешка.