Их первое общее стихотворение под псевдонимом Тетеревкин было напечатано в Черкасском альманахе. Татьяна через год вышла замуж за барона Кондратюка, который в мгновение ока испортил ее фигуру. А Сорокин, освободившись от тугих набрюшников, больше не опускался на пол без чувств и прослыл в губернии заматеревшим помещиком.
В итоге снова победил разум. А с ним и мир. Следовательно, и миролюбивые народы Советского Союза – это уравнение продолжало работать. Кеннеди оставалось разве что вытряхнуть ежа из подштанников (и лишь несущественно замедлить неизбежный развал империалистического монокапитализма). Если коротко, после завершения Карибского кризиса снова вырос интерес к долгосрочным инвестициям. Члены Межповэффа принялись систематизировать сведения, накопленные в результате обхода сотен предприятий. Вскоре потребовалось рассмотреть пути решения и преобразовать полученные данные в миллионные суммы и человеко-часы. Комиссов сосредоточился на разработке предложений для предварительных финансовых отчетов, которые предстояло обсудить с будущими получателями. Снова зашла речь о «преодолении равнины». Через несколько недель Комиссов даже планировал рассчитать коэффициент эффективности работы комиссии на новой математической машине.
Дмитрию выпал лучший жребий: он опять паковал чемодан. Председатель заявил, что Соваков все равно не создан для серьезной бумажной работы. Так как Дмитрий зарекомендовал себя на внешних заданиях, Межповэфф направил его помогать нескольким фабрикам при подготовке пилотных проектов. И вот Дмитрий снова бороздил городские центры Холоднополя, Чистополя, Мелитополя, Ставрополя, но на этот раз пути были короче, чем год назад. Разумеется, нельзя было сказать, что всех причастных охватил дух первопроходцев или революционный порыв, но временами Дмитрию казалось, что сопротивление понемногу стихает. А может, это заслуга весны, размышлял он, но избегал касаться этого вопроса, беседуя с Комиссовым по телефону. Непривычные заминки в разговорах председатель толковал своеобразно. Он приказал Дмитрию после завершения работы порадовать себя отдыхом на знаменитых минеральных курортах Кавказа.
– Раз уж вы все равно в тех краях… Как это?.. Сбавьте обороты, дорогой. Как насчет Железноводска?
Городок находился на склоне густо поросших лесом гор, чьи вершины, будто дорожные конусы, вздымались у края Кумо-Манычской впадины. Благодаря знакомствам Комиссова Дмитрия без проблем разместили в комнатушке в каком-то санатории. На железноводские целебные источники ссылали преимущественно ветеранов и старых ведьм, их раздраженные взгляды свидетельствовали о хроническом гастрите или холецистите. Купальни привлекали людей, о чьих болезнях и страстях Дмитрий не мог судить по внешнему виду. Их, как и себя, он считал вполне здоровыми туристами. Но еще до заката он был вынужден ввести лично для себя третью категорию: высокие дозы гидрокарбоната натрия, радона и кислорода, полученные во время процедур, сразили его наповал. Первый день он проспал, второй пролежал с закрытыми шторами. Следующей ночью он резко проснулся. Мысли о схемах соединений и аэрофлотовских пилотках не давали ему покоя. Он походил по коридору, постоял с широко раскрытыми глазами и ртом у окна, словно хотел вобрать в себя Млечный Путь. Беспокойство росло до самого рассвета: хватит с него пока целебных источников. Он оставил все блокноты в чемодане, чтобы справиться с тягой к рабочим записям, и утренним поездом уехал в расположенный поблизости Пятигорск. Перекусив в вокзальной столовой, он решил осматривать последнее жилище Лермонтова – домик под соломенной крышей, откуда поэт отправился на вторую дуэль. Смотрительница показала Дмитрию дорогу к поляне, где погиб поэт. У музея Дмитрий споткнулся о бордюр и потянул ногу. Чертыхаясь, он дохромал до ближайшей скамейки. Едва он снял очки и начал протирать стекла, как в поле зрения вплыло светлое пятно.
– Дима?
В ноздри ударил терпкий аромат, столь же знакомый, как и низкий женский голос.
– Димочка, Совушка мой, это и вправду ты, – ворковала Евгения Светляченко.
У Дмитрия внутри что-то сжалось, как той зимней ночью у ворот ее дома, когда его схватили сзади за плечи. Наверняка его взгляд сейчас можно было истолковать как беспокойный.
– Мне больше нельзя назвать тебя Совушкой?
Не дожидаясь ответа, она наклонилась и поцеловала Дмитрия. «Как, – мелькнуло у него в голове, – как ей удалось почти не измениться за эти десять лет?» Евгения трещала без умолку, рассказывая, что полная лишений жизнь в Железнодорожном и Сыктывкаре в прошлом: муж добился успеха на посту представителя Автономной республики Коми и отозван на длительный срок в столицу.
– Бедняжка, никак без него не могут обойтись, даже поехать отдохнуть нет времени. Но знаешь, я и одна не скучаю. Я так рада – в Москве могу снова совершенствоваться в профессии.