Пётр перевернул страницу:
– Понимаешь, что это значит? – спросил Венедикт.
– Что ты жалкий балабол. Да еще и повторяешь все время одно и то же. В Литературный институт тебя точно не примут.
– Забудь пока про эту ерунду. Посмотри на названия городов! Ну? Ничего не напоминает? Мы же во всех рыли котлованы в последние годы. Это значит, мы перекапываем весь Союз. Если все нанести на карту…
– То я огребу неприятности раньше, чем успею произнести «ГРУ Генштаба». Или ты думаешь, мне хочется повторить судьбу моего старика?
– Ладно, нанеси мысленно.
– Моим мозгам нужен перерыв, – заявил Пётр, захлопнув тетрадь. – Так что просвети меня или замолчи!
– Это значит, – Венедикт поднял указательный палец, – что существует огромная медная сеть. Кабельная сеть по всей стране. Кто знает, кого или что мы опутываем этой сетью?
– Ну, кого – как раз понятно. Или…
– Шухер! Старуха идет! – шепнул Виктор, а потом добавил, прикрывшись ладонью с сигаретой: – Слушай, я что, схожу с ума? Что у нее в руках? Неужели она несет нам по бутылке кваса?
– Очнись, Веня. Это бинокль, она следила за нами с веранды.
На закрытом этаже «Космоса» заступила на службу ночная смена, которой предстояло продолжить работу специалистов по прослушке, работавших днем: записывать, записывать, записывать, обращая внимание на любые подозрительные разговоры (в таких случаях отбираются предварительные записи для транскрипции, устанавливаются на пленке маркеры для дополнительной проверки или фиксируются действия отдельных лиц). Кузьмич поправил наушники, отрегулировал звук, просмотрел схему номеров. Он дал два распоряжения: особенно следить за гостями из Германии и Чехословакии. Слева стучал по клавиатуре Петровский. Кинескоп безжалостно освещал его рябое лицо, похожее на карту; на ней не был указан ни путь к сокровищам, ни районы боевых действий, но Кузьмич знал эту карту наизусть, потому что уже просидел рядом с Петровским тысячи часов в Дрездене и Братиславе.
Работа прослушивающего отдела шла своим чередом. В коридоре дежурный офицер готовился к летнему спортивному празднику, то и дело беря низкий старт. Двери были открыты, гудели записывающие машины: пленки прокручивались, останавливались, перематывались, прокручивались снова, и так без конца – не учения, а постоянная чрезвычайная ситуация. Дойдя до очередной двери, Напалков садился на корточки: «На старт, внимание…» – и снова пускался бегом. В конце коридора он делал тридцать приседаний или отжиманий, а потом стартовал в обратном направлении. Сделав полный круг, он каждый раз останавливался у комнаты, где шла прослушка, и окидывал взглядом подчиненных:
– Валынин?
– В двадцать-двадцать никак не дойдет до дела, – отрапортовал новичок. – Невероятно. Вот, послушайте сами. Неплохо, а? И что мне записать?
– Что записать? Я тебе сейчас второй пробор сделаю. Ты записываешь, только если слышишь что-то важное! Понял, Валынин?
Кузьмич усмехнулся и снова подкрутил регулятор громкости:
› …Им не удастся долго сохранять преимущество, если мы завтра возьмемся за дело по-настоящему. – Если! Вот именно, что если! – С таким настроем точно ничего не выйдет! – Неудивительно, что они в этот раз хорошо идут. Мне дядя рассказывал, что у венгров давным-давно установлена западная новейшая техника. – Какая чушь. – Почему чушь? Ты думаешь, что знаешь больше, чем мой дядя? – Нет, я просто думаю, что они сидят за теми же ящиками, что и мы. – Ах так? Ты вообще на чьей стороне?
› …Давай не будем ругаться, Ника. – А мы и не ругаемся. Я просто не понимаю, Мирейка. Если ты испугалась, так и скажи! – Ника, пожалуйста, у меня и так голова разламывается. И потом, я заказала переговоры с Гаваной, в любой момент могут соединить. Слышишь? Я сейчас отключусь, и мы поговорим об этом в Батуми. Увидимся в воскресенье в аэропорту, да?
Кузьмич записал на бумажку время, чтобы потом спокойно прослушать разговор сначала. Сон как рукой снимало, когда собеседники остервенело ругались, влюбленные врали или флиртовали так, что сетка на кровати прогибалась. Кстати, как там продвигаются дела у сопляка из 839?