Занимавшееся солнце пробудило его через щели двери. Очнувшись, Бертран попытался размять затёкшее тело. Любое движение отдавало болью. Промаявшись некоторое время, он через дверь пытался разглядеть, что происходит снаружи. От дыма нестерпимо болела голова. И першило в горле. На площадке перед домом было тихо, и Бертран рискнул открыть дверь. Осторожно он высунул голову и огляделся. Сам дом представлял собой груду обгоревших камней. Оконные проёмы зияли чёрными дырами, в некоторых из которых болтались разорванные занавески. Вся площадка была усеяна обломками обгоревшей мебели и битого фарфора. Недалеко дымились костры. Бертран насчитал их четыре штуки. «Значит, кроме Гильома, Сары и Матье был ещё кто-то, кого я не видел», - подумал Бертран, осторожно выбираясь наружу. Ссадины на его теле местами кровоточили, а разорванная одежда не спасала от утреннего холода. Поёживаясь, Бертран прошёлся по площадке. Обугленное тело Гильома ещё дымилось в своём костре. Из обгорелого тела Сары было вырвано сердце. Голова настоятеля из Жеводана, отца Жюстина как почётный трофей, лежала у её ног. Само безголовое тело лежало рядом, разорванное вилами, изрубленное топорами и исколотое ножами. Виктор, бедный слабоумный урод, орудие чужого безумия, был искромсан настолько, что от него осталось кровавое месиво, в котором не разобрать, где руки, где ноги. Сам Филипп Нуартье, безумный фанатик, жертва семейного проклятия, заваривший всю эту чудовищную историю, был благоговейно положен на ложе из камней. Его безумные глаза были закрыты, а лицо приобрело выражение благообразной пристойности. Бертран усмехнулся: «Толпа глупа», - пробормотал он и огляделся. Вокруг никого не было. Бертран вынул нож и подошёл к Филиппу Нуартье. Задрав рясу, он одним резким движением отрезал ему яички вместе с членом. Затем, не удосужившись рясу одернуть, он запихнул отрезанное ему в рот. Подумав, он вонзил нож ему сначала в один глаз, затем в другой. Удовлетворённый, он вытер о его сутану нож и сказал:
- Это тебе за ложь. Ребячество, конечно, но мне бы хотелось видеть рожи этих деревенских олухов, когда они придут хоронить своего обожаемого священника. Стоило бы написать ему эпитафию, но я и так задержался. Её чего доброго и меня сожгут. Пора уносить ноги. Если уж здесь дворянство перестали уважать и бояться, то чего ждать в Париже? Пора поискать другую родину, пока всё не утихнет.
Он спрятал нож, как мог отряхнул порванное платье, в последний раз оглядел пепелище и пошёл прочь к дороге, по которой он ещё вчера месил грязь с суеверным отцом Жюстином. Сзади до него доносилось карканье ворон.
Глава седьмая
