Неудивительно, что Макнейр обратился ко мне. Вид у священника был впечатляющий: ростом как Макгрей, но вдвое толще в обхвате и с кудрявой бородой, которая была седой лишь посередине и каскадом спускалась к его широкому животу. Голос у него был утробный, зато взгляд — кроткий, как у Такера. Он порылся в ковровой сумке, которая была даже шире его, и вручил мне записку от бывшего коллеги из Скотленд-Ярда. Гигант по имени Афанасиос Что-то-там-топулос только что иммигрировал из Греции и по-английски не разумел ни слова, но оказался единственным православным священником, которого они сумели отыскать в Лондоне. Что важнее, он был готов причастить Катерину.
Макнейр также передал мне записку от слуги Катерины. В ней, к сожалению, сообщалось весьма печальное известие. Я сложил ее и убрал в карман.
Затем я отвез священника в тюрьму Кэлтон-хилл. Бедняга разинул рот, когда мы шли по эспланаде — там уже работали строители, собиравшие виселицу из деревянных брусьев и железных клепок.
Катерину мы нашли лакомящейся жареной свининой, ржаным хлебом, картофельным пюре с подливой и какой-то скользкой желтоватой массой, которая, как я предположил, была квашеной капустой. Последняя Катерине явно нравилась, поскольку ела она причмокивая и, подняв на меня взгляд, довольно улыбнулась.
— Последняя трапеза, сынок. Как жаль, что умираешь лишь однажды!
Волосы ее были уложены по-другому, в этот раз с белыми и лиловыми лентами, так что я догадался, что и Мэри здесь сегодня побывала.
Когда Катерина заметила священника, глаза ее сверкнули, как будто их осветило солнце. Она подошла к нему, опустилась на колени и поцеловала ему руку. Мужчина ласково погладил ее по голове и тепло забормотал слова, которых не понимал никто, кроме него самого. Он помог Катерине подняться, проводил ее обратно к стулу и знаками велел ей продолжить обед. Сам же он, раскрыв ковровую сумку и достав оттуда Библию, ладан и тяжелый орарь, присел на нары и забубнил молитвы.
Я поставил на стол бутылку вина, и в глазах Катерины вспыхнула радость, сравнимая с той, какую вызвала перспектива вечного спасения.
— Надеюсь, в этот раз ты приличное принес.
Я не выдержал и улыбнулся.
— Лучшее из моего погреба, мадам. Я даже от отца его уберег.
Катерина гоготнула.
— Я должна счесть это комплиментом? — И она взяла меня за руку так неожиданно, что я едва не отдернулся. — Присядь, выпей со мной, мальчик мой, — сказала она и крикнула угрюмому охраннику: — Эй! Принесите нам три стакана!
Пока я откупоривал бутылку, он принес для нас три исцарапанных стакана. Катерина выхватила у меня пробку и, в то время как я разливал напиток, понюхала ее и застонала от наслаждения.
— А-а-ах! Прекрасно! Не чета вонючему разбавленному дерьму, которое я продаю.
Мне снова пришлось улыбнуться.
— Вы, между прочим, под присягой сказали, что никогда такого не делали.
Ее глаза метнулись к священнику.
— Ага, и я так рада, что он меня не понимает. Ему придется просто отпустить мне все грехи.
Я протянул стакан священнику, который принял его, совершенно не смутившись, и мы втроем чокнулись бокалами, выпив по самому странному поводу в моей жизни.
Катерина посмаковала вино, поболтав его во рту, как знаток, которым она и правда была.
— Сказал бы мне кто-нибудь, что в последний раз в жизни я буду выпивать с таким, как ты!
Я позволил ей еще немного порадоваться еде и напитку, прежде чем перейти к дурной вести.
— Катерина, — сказал я, опустошив свой стакан. — Мне нужно кое-что вам сообщить. Я только что получил весточку от Джонни.
— Угу. Этот засранец так меня и не навестил. Он жив там вообще?
— Полагаю, что да, но он сообщает, что — ну… — Я набрал воздух и поведал ей новость как можно быстрее. Смягчить ее я никак не мог. — Ваш сын не успеет сюда до казни.
Лицо Катерины на миг застыло — губы по-прежнему улыбались, но весь задор пропал. Она сморгнула, словно я говорил на чужом наречии.
— Ч-что?
— Мне очень жаль, — добавил я, чувствуя, как чудовищно глупо звучат эти слова.
Катерина раскрыла рот, но так ничего и не произнесла. Она потянулась к стакану, но не нашла в себе сил даже поднять его. Она хлопала глазами, будто затерявшись во тьме.
— Джонни получил телеграмму из пансионата, — сказал я, не в силах терпеть ее мучительное безмолвие. — Они рассыпаются в извинениях.
Она болезненно сглотнула.
— Но… Но мы же послали за ним, когда времени еще было предостаточно!
— Знаю, — сказал я. — По словам директора, возникло какое-то затруднение с дилижансами. Приехать он мог бы самое раннее во вторник. — Я тотчас пожалел о том, что сообщил ей эту досадную подробность. Глаза ее распахнулись, и я больше не мог в них смотреть. — Мне очень жаль. Больше ничего не могу вам сказать… Мне очень,
Тогда она впервые по-настоящему сломалась. Очень медленно она закрыла лицо руками, после чего разразилась самыми отчаянными, совершенно душераздирающими рыданиями. Ее стенания отражались от стен, одновременно злые и горькие, и тело ее содрогалось.
