Священник что-то прощебетал мне, очевидно, желая узнать, что не так, и тут мне впервые в жизни пригодились скудные познания в латыни, которую я учил в Кембридже.
—
Мужчина сразу же кивнул. Он подошел к Катерине и, положив свою исполинскую волосатую ладонь ей на голову, мягко что-то ей зашептал. Голос у него был низкий и утешительный, и звучал он с той теплой добротой, при которой и слова были не важны.
Ей потребовалось некоторое время, чтобы успокоиться, и я терпеливо ждал.
Я подозревал, что директор сознательно решил не отправлять сюда мальчика. Наши новости — и репутация Катерины — быстро стали достоянием общественности. Вероятно, он счел, что ребенку лучше не встречаться с его коварной матерью-убийцей, которую вот-вот должны были казнить.
Катерина наконец отняла руки от лица и с несчастным видом забормотала.
— Я ради него прическу сделала. И накрасилась. Я так хотела, чтобы он увидел, что я не та ведьма, которой меня все считают.
Ирония была в том, что выглядела она страшилищем — и тушь, и помада размазались по всему лицу. Я протянул ей свой носовой платок, и она приняла его с величайшей благодарностью.
До чего же это простой, общечеловеческий жест сочувствия. Мне от него тоже стало чуть лучше — я сумел предложить ей хоть каплю утешения. Мне жаль тот мир, в котором носовые платки выйдут из моды.
— Я всегда надеялась, что однажды встречусь с ним… Что все ему объясню. Что расскажу ему, как жаль мне было расставаться с ним, но это была вынужденная мера! Я ждала, пока он немного подрастет и будет способен понять… Но теперь…
Она прижала платок к лицу, пытаясь остановить новый поток слез.
— Сколько ему лет? — спросил я, желая хоть чуточку сгладить ее горе.
— Одиннадцать, — прошептала она. — Мой Майкл. Он, наверное, уже красавчик. Он, по крайней мере получит образование… У меня и этого не было. — Она взяла стакан, и я подлил ей еще. — Спасибо, что принес мне это, сынок. Очень мило с твоей стороны.
Я понял намек. Она явно хотела самостоятельно переварить новости. Ей также нужно было уединение — чтобы подготовиться. Я встал, но она заговорила, прежде чем я успел пробубнить что-нибудь на прощание.
— Завтра…
— П-прошу прощения?
Она тоже поднялась и взяла меня за руки.
— Чем меньше людей меня увидит, тем лучше. — Она даже сумела изобразить игривую улыбку. — Я бы предпочла, чтобы ты запомнил меня хорошенькой, как сейчас.
Я проглотил язык, не зная, что сказать.
— Адольфус придет, — сказала она. — Я сказала ему, что не надо, но ты же его знаешь.
— Да… — пробормотал я. — Да, знаю.
Она подняла руку и ласково погладила меня по щеке. Улыбка ее стала шире.
— Ты
Поверить не мог, что глаза мои наполнились слезами.
— Я… думал, что предвидение считается богохульством, мадам.
Она подмигнула мне:
— Ну, ты же ему не расскажешь.
И после этого она поцеловала мою руку и больше ничего уже не говорила. Она развернулась и опустилась на колени перед священником, который уже разжег ладан и нараспев читал на латыни из молитвенника.
Я вышел, но, прежде чем уйти, бросил на нее последний взгляд: на ее сложенные ладони, ее лучшую пурпурную шаль, ее замысловатую прическу, ее губы, едва заметно шевелившиеся во время молитвы.
И тут тюремщик захлопнул дверь в камеру.
Мне показалось, что я вошел в пещеру.
Паб «Энсин» подсвечивала лишь пара газовых ламп, отбрасывавших резкие тени на сборище обрюзгших лиц. Все здесь уже прилично набрались, но вместо привычного гвалта и танцев сидели, сгрудившись вокруг огня. Большинство мужчин распевали тягучую шотландскую похоронную песнь, осоловело покачивая стаканами и кружками, которые изредка поблескивали в свете пламени. Те, кто не пел, мычали низкую печальную мелодию, а немногочисленные женщины просто молча пили. По крайней мере, тут было куда теплее, чем на сырой улице.
Девятипалый сидел за своим любимым столиком и потягивал солидную порцию виски. Бутылка — из винокурни его покойного отца — уже наполовину опустела, а Такер и Маккензи дремали под столом, убаюканные заунывной песней.
Он заметил меня, лишь когда я загородил ему свет одной из ламп, и уставился на меня безжизненным взглядом. Поначалу я не понимал, опечален он или вдрызг пьян. Но затем вспомнил, как много спиртного ему требовалось, чтобы впасть в беспамятство.
Вид его сменился с ленивого на ошарашенный.
— Ох, что случилось? Выглядишь, будто тебе яйца раздавили.
При одном лишь воспоминании все внутри у меня всколыхнулось, но я заставил себя изобразить улыбку.
— Лавандовая эссенция для ванны кончилась.
— А-а, теперь понятно.
— Можно присесть?
Девятипалый не ответил. Только закряхтел и пнул ближайший стул в мою сторону, что в его случае было равноценно расстеленной ковровой дорожке. Он пододвинул ко мне свой стакан, долил в него еще виски, а сам продолжил пить прямо из бутылки.
