Крепко сжимая документ в руках, председатель поднял его и зачитал:
— Мы признаем мистера Александра Холта…
Миссис Холт вскочила и возблагодарила Господа громкими воплями, но ближайший пристав немедленно усадил ее на место. Сам Холт, казалось, сдулся, как лопнувшая волынка, издав самый протяжный вздох облегчения, какой мне доводилось слышать. Я уже подумал, что он сейчас лишится чувств, но тут председатель снова заговорил.
— Мы тем не менее
На это миссис Холт ответила бурей протестов. Норвел, всего лишь кивнув своим острым подбородком, приказал приставу вывести ее. Бедному констеблю пришлось обхватить женщину за талию и вынести ее из зала, а та так брыкалась и упиралась, что обе ее нижние юбки оказались у всех на виду. Холта, впрочем, вердикт, похоже, устроил — куда сильнее его обескуражило поведение жены.
Когда шум и гам улеглись, председатель прокашлялся. Он так сильно вцепился в бумагу с вердиктом, что едва не разорвал ее надвое.
— Что касается второй обвиняемой… — тут в зале наступила гробовая тишина. — В свете представленных здесь доказательств мисс Ана Катерина Драгня, — мужчина перевел дыхание, что едва ли заняло секунду, но всем нам эта крошечная пауза показалась вечностью, — признана виновной во всех убийствах.
Эхо его голоса угасло, и на миг зал, казалось, сковало льдом. Словно момент между молнией и громом — а через секунду зал взорвался восторженными воплями, улюлюканьем и канонадой вульгарнейших оскорблений. Норвел, к моему изумлению, даже не попытался загасить народный гнев. Он откинулся в кресле и сплел свои костлявые пальцы, словно наслаждаясь несмолкаемыми криками.
А я лишь содрогнулся от услышанного, потрясенный строгим, немилосердным вердиктом.
Что за мрачный, гадкий монстр скрывался в роде людском — с этой жаждой чужого позора и крови, происходившей лишь из толпы, но никогда из отдельной личности, — жестокий, безжалостный, бесчеловечный?
Макгрей рядом со мной был настолько взбешен, что не мог даже пошевелиться — каждая жила у него на шее натянулась до предела. Мне хотелось похлопать его по плечу, но я опасался, что даже от самого легкого прикосновения он взорвется, как бочка с порохом.
Судья Норвел наконец-то провыл призыв к тишине — в этот раз его раскатистый голос прозвучал еще мощнее. Наступившая тишина, однако, была не неподвижным ледяным безмолвием, воцарившимся миг назад, но возбужденным — люди в нетерпении ерзали и перешептывались.
— Благодарю господ присяжных за быстрое решение, — сказал Норвел. — Вердикт вынесен единодушно?
— Да, сэр.
— Что ж, тогда я вынесу столь же быстрый приговор.
Слушая его, все машинально встали с мест. Я ощутил, как кровь бросилась мне в голову, едва не выплеснувшись из ушей.
— Мисс Драгня, ваше преступление ошеломило всю страну. Вы разрушили несколько семей, сделали сиротами троих детей крайне достойного происхождения и убили одного из самых блестящих военных в новейшей истории Шотландии. Мне остается лишь назначить вам справедливое наказание. — Он подался вперед и уцепился рукой за край стола, словно хищная птица — когтями. — Засим мисс Ана Катерина Драгня приговаривается к смерти. Она будет доставлена обратно в тюрьму Кэлтон-хилл, где в назначенное время путем соответствующей процедуры будет предана казни через повешение, которая будет осуществлена палачом на виселице. Да помилует Бог вашу душу.
Катерина выслушала приговор, не шелохнувшись. Со своего места я видел лишь краешек ее лица, но этого было достаточно, чтобы заметить ее опустошенный вид. Плечи ее опустились еще ниже, углы рта сползли в гримасу печали, и она не мигая смотрела перед собой, лишенная всякой надежды.
И все же в облике ее не было смятения. Она встретила свою участь с мрачной, стоической отрешенностью.
Словно знала, что именно это и произойдет.
На следующий день эта история занимала первые полосы всех утренних газет, а также некоторых вечерних. Я отказался их читать и увидел этот огромный заголовок, когда отец развернул «Скотсмена» за завтраком, покачивая головой и все еще сокрушаясь о том, что ему следовало сказать в суде.
Вскоре за этим огласили и дату казни, и, как только мы с Макгреем ее узнали, то решили съездить к Катерине и лично сообщить ей новость.
Она стала первой женщиной за много лет, приговоренной к казни, поэтому к ней отнеслись с некоторым снисхождением. Ее перевели в камеру попросторнее, с зарешеченным окном, которое выходило на неровные склоны Трона Артура[18], все еще укрытые пышным розовым вереском. Чуть дальше виднелись величественные очертания Замковой скалы: подножие холма было окутано утренней дымкой, и здания на нем будто парили в облаках. Такие роскошные виды не открывались даже из самых дорогих гостиниц на Парк-Лейн в Лондоне.
