Подумалось, уже никогда не пересилить нравственную муку, никогда не вычеркнуть из памяти тяжелый разговор в кабинете заместителя прокурора.
Неужели Рубайлов настолько влиятелен, что всесильному Кекееву пришлось отказаться от своих планов? Оперативники сразу трех ведомств выследили Трегубова и Разгона, и теперь вся работа псу под хвост!?
Однако, черт с ним, — начальство на то оно и начальство, сегодня трахает так, что шуба заворачивается, а завтра представит к награде. Хуже прилюдной выволочки был откровенный плевок в душу в связи с изменой Вики.
Беспринципному Кекееву наплевать на чужие чувства, лишь бы половчее выкрутиться в щекотливой ситуации, когда по-другому не получается. Но откуда он узнал? Разгон? Следовательское чутьё подсказывало, что нет, не он. Подследственный торопился сообщить адвокату самое необходимое. Блокировали его достаточно надёжно, нигде ни с кем он не общался, вплоть до операционной областной больницы; и отделали так, что ни о чём другом не мог думать, кроме спасения своей шкуры.
«Неужели… лейтенант Бойко?!» — неожиданно мелькнула мысль.
Сопоставив некоторые данные, следователь Сташин решил: да, это Бойко! Впервые он подумал о лейтенанте, когда тот ухмыльнулся и спешно ретировался из кабинета во время допроса Разгона, когда тот произнёс это проклятое «о да, милый». Хотя не прочь был еще поиздеваться над подследственным, — это он никогда не пропустит. Конечно, больше некому проболтаться! Недаром эти слова мерещились Сташину всякий раз, когда он проходил по коридорам родного учреждения. Вся прокуратура смеялась над ним!
Так что же получается — Бойко… тоже знает, что означают эти слова?! Он тоже… с Викой?!
Какой ужас! Занесенный грозно кулак бессильно опустился на стол. Мысли заметались. Что делать? Развестись? Этот вопрос решен однозначно.
Уволиться? Сташин задумался. Нет, черта с два! После несправедливой выволочки Кекеев обласкает, — конечно, извиняться не будет, но, может, выдаст премию, отправит в отпуск, предоставит бесплатную путевку на море, потом даст перспективные дела. Грамотных следователей он бережет, особенно тех, кто не поддается искушению, не берёт взятки. Тех же, кто «решает вопросы» мимо него, безжалостно увольняет при первой же возможности.
Да, — сделал вывод Сташин, — плевать на сплетни и смешки. Он останется на работе, будет таким же твёрдым и сильным, как зампрокурора. Бойко… надо забыть на время, потом уничтожить. Разгон… Жалкий ебаришка!
Сташин посмотрел в окно, задумался.
Странно, что из этих двух людей он вдруг испытал невольное уважение к подследственному, которого еще утром планировал добить, а потом был вынужден закрыть дело, и отозвать оперативников из областной больницы; а смазливого красавчика Бойко вдруг возненавидел. Да по-мужски разобраться — кобель не вскочит, пока сука не захочет. Но если один повел себя достойно, то другой разболтал об этом всей прокуратуре, — так, что дошло до Кекеева.
…Он долго сидел у окна, задумавшись. Рабочий день подходил к концу. Домой не хотелось. Надо пройтись пешком, обдумать финальный разговор с женой. Когда же пройдёт это мучительное чувство, когда будет ясность в голове? Хотя бы какие-нибудь мало-мальски приятные эмоции!
Повернувшись к столу, он открыл средний ящик тумбочки. Блокнот подследственного! С него всё началось. И, слава богу, — раскрылась измена, пусть дорогой ценой!
Он начал медленно листать, внимательно всматриваясь в строчки. Сразу видно, кто для хозяина блокнота важен, а кто так себе. Близкие люди вписаны на ту букву, на которое начинается имя, остальные — по фамилии.
Буква «К»… Катя Тр. Что за Катя? Третьякова! Та самая! Рассматривая шесть букв, обведенных красным фломастером, Сташин стал вспоминать оперативную информацию об этой девушке, которой поделился с ним Галеев.
Через осведомителей выяснено, что у неё была связь с самим Кондауровым, после его смерти — роман с Разгоном, своим соседом. Они отдыхали в Сочи, вернулись в Волгоград в начале сентября — есть данные с железной дороги. Неизвестно, правда, когда уехали, — вот это интересно.
Она пробыла в городе пять дней. Встречалась с Солодовниковым на набережной, неподалёку от «офиса». Туда пришла пешком, после непродолжительной беседы Солодовников отвёз её на машине домой.
На пятый день своего пребывания в городе она уехала на поезде в Санкт-Петербург.
«Ого! — подумал Сташин. — Тут даже указан петербургский номер!»
Он снял трубку, стал набирать номер, еще не понимая, что ему сейчас нужно, когда дело уже закрыто. Ответили сразу, оборвав первый же гудок. Нетерпеливо ждали чей-то звонок?
Сташин представился — назвал должность, фамилию, имя, отчество, адрес учреждения, и обратный номер телефона. Растягивая слова, обдумывал, как поведет разговор. Когда он закончил свою вступительную речь, грудной женский голос ответил не очень вежливо:
— Ну и что, чем обязана?
— Вы не могли бы представиться для начала?
— А что, вы не знаете, кому звоните?
— Попробую угадать… Екатерина Третьякова?
— Она у аппарата.
— Меня интересует Андрей Александрович Разгон, о нём бы хотелось поговорить.
