— Зряплаты, приплаты, — живо откликнулся Гетманов. — Балуете вы их, товарищ гендиректор, — в то время, как правление мобилизует гнев масс, ярость, нацеливает на трудовые победы. Ваша интеллигентская дряблость, левацкий гуманизм в нашем деле не годится. Наш реформаторский, рыночный гуманизм суровый. Церемоний мы не знаем.
— Хотя бы немножко, Афанасий Иванович, — беспомощно проговорил Заводовский.
— И решения ваши — как были, так и остались — половинчатые, мягкие, — сурово отрезал Гетманов. — Не можете управляться с народом, — объявляйте лох-аут…
— Локаут, — поправил Шмерко.
Гетманов наморщил лоб.
— Лох…еби его… нокаут. Ну, ты, понял.
Вопросы были исчерпаны, поступило предложение совещание закрыть.
На улице, прощаясь со всеми, Капранов попросил задержаться Закревского и Мордвинцева, сказав многозначительно, что «есть тема для разговора». Второв попробовал было примкнуть к задержавшейся троице, но Капранов сухо сказал, что «разговор пойдёт приватный».
И Второву пришлось уйти.
Гордеев, не торгуясь, взял первое попавшееся такси, стоявшее возле гостиницы «Украина». Андрей, чертыхнувшись, молча сел на заднее сиденье. Эти замашки внезапно разбогатевшего крестьянина раздражали его. ГАИшникам Гордеев, помимо штрафа, оставлял чаевые — мол, пускай заработают ребята, работа вредная. Ещё он им давал свои визитки — обращайтесь, мы работаем с КВД, мало ли, пригодится, знаем, есть у вас профессиональные вредности… Идиот, по себе судит…
Беря на Тверской проститутку, Глеб не ограничивался одними чаевыми. Он вёл девчат в ресторан, разыгрывая происходившее как случайное знакомство, а посещение гостиницы, интимное общение — как неизбежное развитие отношений. Разговаривал с ними за жизнь, допытывался, как они попали в сферу услуг, почему всё так. Девочки подыгрывали — платят ведь. Приятно ежели, клиенты вежливы.
А деньги он тратил общие, говоря: потом рассчитаемся.
По-барски развалившись на переднем сиденье, Глеб пил из горла французский коньяк, и вёл с таксистом обычную свою беседу: какой он крутой, что смог так выдвинуться. Хозяину «Вольво» он рассказывал, что, имея две машины — служебную «шестёрку» и собственный раздолбанный «ВАЗ-21099» — ощущает себя реальным барином.
Андрей опустил стекло — от Глеба несло, как из бочки. Он уже был пьян, а его физиологические особенности были таковы, что в этом состоянии у него происходило прямо-таки кошмарно-зловонное потоотделение.
Где-то на окраине Москвы Гордеев попросил остановиться возле палаток, торгующих одеждой. Там он купил первые попавшиеся туфли, надел их, а старые выбросил в урну.
Вернувшись в машину, объяснил: только утром заметил, что те протёрлись до дыр, поэтому нужно купить новые. А, поскольку он занятый человек, то и покупки совершает на ходу. Эти слова были адресованы Андрею. От Глеба не укрылось, с какой тщательностью его компаньон подбирал себе одежду, выискивая в фирменных салонах что-нибудь поинтереснее, и, вместе с тем, подешевле.
«Мели, Емеля, твоя неделя», — подумал Андрей.
И улыбнулся, подумав, как бы Ольга назвала Гордеевский прикид: Лох-дизайн, сделано в Лохляндии.
В эту поездку Андрею удалось побывать сразу на двух sales-meetings — в «Дэве» и «Эльсиноре».
От «Дэвы» осталось тягостное впечатление. Руководство радостно сообщило народу, что план продаж перевыполнен, компания заработала много денег. Но народу эти деньги не достались. Наградили только избранных. А люди, влюбившиеся в начальство, как дураки набитые, радовались. Старожилы вспомнили, что в трудную минуту, когда падали продажи, или падали котировки на бирже, когда компанию лихорадило, руководство сокращало зарплаты всем, включая водителей и уборщиц, а чтобы работники не слишком возмущались таким произволом, сокращали заодно рабочие места. Не потерявшие работу люди ощущали себя счастливыми и избранными на том только основании, что работы у них прибавилось, а денег стали платить меньше. Логично было бы предположить, что когда кризис пройдёт и наступит подъём, руководство компании так же поделит на всех прибыли, как делило в трудные дни убытки. Но турки, издревле поддерживавшие с Россией торговые и культурные взаимоотношения, отвечали чисто по-русски, словом из трёх букв: «Х. й!». Карали всех, а награждали только избранных, и эту дрянную модель справедливости называли корпоративной политикой.
И корпоративная вечеринка, демонстрация весёлого товарищества, оказалась противнее заказного протеста напротив Белого дома.
Местом для этой извращенной радости выбрали турецкий ресторан с невыговариваемым названием, расположенный на Ленинградке. Было бы сносно, если бы корпоративный праздник просто стал поводом прийти в нанятый компанией ресторан и напиться задаром алкогольного напитка, приправленного дурной закуской. Однако ж решили напыжиться, чтобы создать блестящий бал. На котором никто не умел танцевать. И устроили презентацию того, что приличным людям следовало бы скрывать. А все подумали, что это очень свежо и остроумно.
