– Мам, ничего, я и одна схожу в Третьяковку. Или Наташку позову. А мы с тобой потом в Пушкинский пойдем, да? А кто умер?
– Одна… старая знакомая…
– Хорошая?
– Хорошая.
– А ей много лет было?
– Восемьдесят, кажется.
– Ну-у, это много. Но все равно жалко!
И Марина снова уткнулась в книгу, а Виктория медленно отступила и прислонилась к стене, жадно хватая воздух, – ей казалось, что последние несколько мгновений она вообще не дышала. Значит, это правда. Пару раз так уже случалось. Марина вдруг отвечала на невысказанные вопросы матери, но Виктория убеждала себя: показалось, не может быть! Но сейчас это произошло снова. Так вот что досталось девочке от отца: необъяснимая и пугающая способность читать чужие мысли. Своим рациональным умом Виктория не могла постигнуть, как это вообще возможно, и просто смирилась с особенностями мужа и его сестры. А теперь выясняется, что и Марина… Хорошо, что девочка пока этого не осознает. И пусть не догадывается как можно дольше. Надо просто не обращать внимания, делать вид, что ничего особенного не происходит. Ничего, как-нибудь…
Народу на отпевании действительно было немного. Стоя у гроба с желтой восковой свечкой в руке, Виктория не чувствовала никакой скорби, только неловкость. Она слушала, как слабым тенорком нараспев читает молитву священник, как басисто подпевает дьякон, размахивая кадилом, и крестилась в положенных местах, беззвучно повторяя: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! Аминь!» – а сама незаметно рассматривала стоявших напротив Ольгу и Лизу в черных платочках: Лиза в простеньком, а Ольга в кружевном. Обе, конечно, постарели, но по-разному. Лиза словно усохла и выглядела классической старой девой, а Ольга по-прежнему была великолепна, хотя и погрузнела.
Сбежать после отпевания, как хотелось, Виктории все-таки не удалось. Ольга цепко ухватила ее под руку, и пришлось идти вместе со всеми к вырытой могиле – в той же ограде был похоронен Сережа, а еще раньше – его отчим. Ольга не отпускала Викторию, и та, совершенно ослабев, дала увлечь ее в маленький автобус и увезти на Сивцев Вражек, где она не была тринадцать с лишним лет. Пока все суетились вокруг стола, Виктория зашла в комнату, в которой они когда-то обитали с Сережей. Она так волновалась, что плохо видела окружающее, и ей вдруг показалось, что там совсем ничего не изменилось, только прибавилось фотографий на комоде. Виктория шагнула вперед и уставилась на разномастные рамочки, из которых на нее смотрел Сережа: вот их свадебная фотка, а вот он с маленькой Мариной… И та, любимая, где двадцатилетний Сережа смеется рядом с сестрой. Острая боль ударила ее прямо в сердце, пронзила насквозь, и Виктория…
И Вита зарычала сквозь стиснутые зубы, потом хрипло завыла и несколько раз с силой ударила кулаками по комоду, разбив костяшки. Сползла на пол и скорчилась там, рыдая взахлеб – билась о комод, стараясь болью физической перебить ту, другую, раздиравшую ей душу в клочья. Она плакала впервые за эти годы, что прожила без Сережи. Ни на его похоронах, ни на похоронах отца она не проронила ни слезинки, а сейчас оплакивала всех сразу. Чьи-то руки вдруг подхватили ее и крепко прижали, теплое облако любви и сострадания накрыло с головой, и Витоша перестала биться и рыдать – просто плакала, обнимая Ольгу за шею.
– Шшш… Тихо, тихо… Бедная моя девочка… Ничего, как-нибудь. Как-нибудь. Ну что ж теперь?.. Ничего не поделаешь… Так и жить… Как можем, так и жить… – не очень вразумительно утешала ее Ольга, у которой тоже в глазах стояли слезы. Они долго просидели на полу, обнявшись, потом Ольга заглянула Виктории в глаза: – Ну что? Отпустило?
Та покивала, потом снова всхлипнула:
– Ни разу! Даже не приснился ни разу! Ушел, и все!
– Но ты же сама не хотела его видеть, разве нет? Ни видеть, ни вспоминать.
– Так он поэтому не приходил?
– Я думаю, да. Ну что, будем подниматься? А то у меня нога затекла. Помоги-ка мне! Давай напьемся, что ли?.. Выпьешь водочки?
Виктория снова кивнула. Ей действительно стало легче, словно отошла наконец заморозка, которую она сама на себя и навела. Старушки, пришедшие помянуть Екатерину Леонтьевну, уже ушли, и они допоздна разговаривали втроем. Вернее, вчетвером: большой пышный рыжий кот улегся в кресло и внимательно наблюдал за происходящим, иногда жмурился, но уши были все равно настороже.
– Ах, какой красавец! – сказала Вита и потянулась погладить.
– Нет-нет, не трогай, а то укусит! – сказала Ольга. – Их сиятельство не любят фамильярности. Да, Трофим Феофилактыч? Старый уже, почти четырнадцать лет у нас живет…
Трофим Феофилактыч не снизошли до ответа, только величаво взмахнули хвостом. Ольга с Лизой жадно разглядывали фотографии Марины, которые выложила Вита.
– Красавица какая выросла! – сказала, улыбаясь, Лиза. – Вся в маму!
Вита только махнула рукой: где она, моя красота!
– Хорошая девочка! Отличница небось? – спросила Ольга, и Вита подтвердила:
– Отличница! Разумная девочка получилась. Но очень застенчивая. Домашняя, книжная.
