– Ну что ты, что ты! Не надо так говорить! Что ты, деточка…
И Зина сильно обняла Виту, погладила по голове и поцеловала несколько раз ее бледные щеки:
– Он без вас жить не мог, особенно без тебя!
Они наконец распрощались, и Вита сказала:
– Вы пишите нам, а то и приезжайте, хорошо?
– Хорошо, – Зина слегка помялась, а потом выпалила: – А может, вы ко мне переберетесь? Москва, конечно, столица… Но у нас так хорошо, спокойно. Природа опять же, огород, все свое! Курочек я держу, можно свинку завести. Уж Мариночке бы так хорошо было! Ты подумай, деточка.
– Ладно, – улыбнулась Вита. – Я подумаю.
И покачала головой, закрыв дверь. Курочки, свинка! Бедная Зина…
А ночью Вите приснился странный сон: они с Мариной жили у Зинаиды в маленьком деревянном домике с русской печью и разноцветными половиками. Был жаркий летний день, все цвело вокруг, летали бабочки, где-то беззлобно лаяла собака, толстый кот лежал в тенечке, лениво помахивая кончиком хвоста, Зина что-то делала в огороде, отец – Вита это знала! – отдыхал где-то в домике, в прохладе, а Марина прыгала у калитки и вдруг закричала:
– Идет, идет! Папа идет!
Вита пошла к калитке, улыбаясь в предвкушении встречи: как давно она не видела мужа! Как соскучилась! Сердце ее замирало, а солнце слепило глаза, и она никак не могла разглядеть, кто же там движется в конце улицы – Сережа?
Вита проснулась и некоторое время лежала, чувствуя, как овладевает душой привычная тоска. Она подумала: «Может, и правда переехать к Зине? Это уж будет совсем новая жизнь». И невольно улыбнулась, вспомнив сон: давно не испытывала она такого радостного покоя и безмятежности, словно сам воздух состоял там из любви. Потом решительно встала и пошла готовить завтрак. Но еще долго возвращалась в мыслях к своему сну: «А Сережу-то я так и не увидела!» И все больше крепла в ее душе решимость переехать к Зине, словно там, в маленьком домике с разноцветными половиками, ее и в самом деле ждали отец с Сережей – живые, здоровые, любящие и любимые.
Телефон зазвонил вечером, когда Виктория Николаевна и Марина сидели каждая в своем углу с книжками. Виктория сняла трубку, слегка недоумевая: звонить им было особенно некому. «Наверное, это подружка Марины, как ее?.. Наташа, кажется», – подумала она и тут же вздрогнула от звука хорошо знакомого, но забытого голоса:
– Витоша? Здравствуй, дорогая!
– Здравствуйте, Ольга Валентиновна, – медленно произнесла Виктория. Она мгновенно почувствовала себя двадцатилетней девушкой, трепетавшей перед великолепной и проницательной Ольгой. Она тогда, конечно, храбрилась, но внимательный взгляд Сережиной сестры всегда наводил на нее беспокойство. И это имя – Витоша, которым ее давно уже никто не называет.
– У нас тут горе, Витоша. Мама умерла. Похороны завтра, на Ваганьково. Там и отпевать будут. В одиннадцать. Ты придешь?
– Да, я приду, – ответила Виктория и тут же пожалела, что согласилась, но противостоять Ольге ей всегда плохо удавалось.
– Хорошо, а то и помянуть-то особенно не с кем.
Виктория подумала, что не пойдет на поминки, но не стала говорить об этом Ольге.
– Может, захватишь Мариночкины фотографии? Хочется посмотреть на племянницу. Сколько ей уже?
– Почти пятнадцать.
– Ну ладно, завтра увидимся.
Повесив трубку, Виктория спохватилась, что не выразила никаких соболезнований. Ей было жаль Екатерину Леонтьевну, которая всегда хорошо к ней относилась. Они как-то случайно встретились в ГУМе на третьей линии – года два… или три? Пожалуй, три года назад. Как нарочно, Виктория была с Мариной, и Екатерина Леонтьевна сразу так и рванулась к девочке, но под суровым взглядом Виктории опомнилась и просто погладила по голове удивленно смотревшую на нее Марину. Они перебросились парой слов и быстро расстались, уходя, Виктория спиной чувствовала взгляд Екатерины Леонтьевны, полный безнадежной тоски. Сколько же ей тогда было лет? Семьдесят семь? Или больше? Выглядела она прекрасно – все они, Смирновы, отличались отменным здоровьем.
Виктория вздохнула и подумала, что придется разочаровать Марину: завтра они собирались вместе пойти в Третьяковку. А может?.. Может, все-таки взять дочку с собой? Но тогда придется рассказывать о прошлом, о Сереже, о своих родителях… Нет, не готова она ворошить это осиное гнездо! Пусть Марина повзрослеет. Как всегда, при мысли о дочери ее окатило волной смешанных чувств: нежность, радостное умиление, любовь и страх за будущее. А еще – горькое сожаление, что дочь ни капельки не похожа на своего отца, ни единой черточкой, ни единым жестом. Марина явно продолжала женскую линию, начатую еще матерью Верочки: все они, одна за одной, словно выливались все в ту же форму – изящные маленькие фигурки, овальные лица, серые глаза с длинными тонкими ресницами, нежный румянец, пепельные волосы. Мягкая женственность. Виктория только надеялась, что Марина не унаследовала Верочкиного безумия – эта тревожная мысль и подпитывала ее страхи.
Она решительно открыла дверь в комнату дочери, но не успела и рта открыть, как Марина подняла голову от книги и сказала:
