Темный карнавал полностью

Двигалась она осторожно – ступеньки здесь были такие узенькие, что не сгодились бы даже ребенку. Стало совсем темно, и некоторое время она только по звукам шагов догадывалась, что смотритель идет за ней. Потом снова забрезжил свет, и наконец лестница вывела ее к длинному широкому коридору, стены которого были выкрашены белой краской. Как оказалось, свет проникал сюда через прорези в сводчатом потолке, по форме похожие на готические окна. Высота стен говорила о том, что они углубились под землю метров на семь. Налево уходил коридор, который тянулся метров пятнадцать, после чего упирался в стеклянную двустворчатую дверь, на которой было написано, что посторонним вход воспрещен. В правом конце коридора возвышалась груда каких-то белых палочек и таких же белых гладких валунов.

– О, черепа и ножные кости, – с интересом сказала Мари.

– Это солдаты, которые сражались за отца Морелоса, – пояснил смотритель.

Они подошли к этому гигантскому складу поближе. Кости были уложены очень аккуратно – как дрова в поленнице, а поверх них такими же ровными рядами лежали черепа.

– Лично я ничего не имею против черепов и костей, – сказала Мари, – по-моему, в них нет совершенно ничего человеческого. Честное слово – я совсем не боюсь черепов и костей. Они все как какие-то… насекомоядные. Как камни, как бейсбольные биты, валуны. Мне кажется, если ребенок растет и даже не знает, что у него внутри есть скелет, для него не может быть ничего плохого и страшного в костях. Во всяком случае, у меня – так. Я не вижу на них никаких следов человека. Никаких остатков, которые могли бы вызывать ужас. Они… они слишком гладкие, чтобы их бояться. Настоящий ужас – это когда видишь что-то знакомое, но настолько измененное, что едва его узнаешь. А этих я совсем не узнаю. Они для меня скелеты и скелеты – и ничего больше. Это потому что то, что я знала в них, изменилось настолько, что совсем исчезло, – а значит, стало не на что смотреть и нечего бояться. Забавно, правда?

Джозеф кивнул.

Мари совсем расхрабрилась.

– Ну что, – сказала она, – идемте смотреть мумии?

– Сюда, senora, – вежливо направил ее смотритель.

Они отошли от груды костей и направились к запрещенной стеклянной двери. Получив от Джозефа свой песо, смотритель торжественно распахнул ее, и взору их открылся еще один коридор – узкий и длинный, – по стенам которого стояли люди.

Они стояли за дверью и ждали, выстроившись в длинную очередь под сводчатым потолком – пятьдесят пять человек у одной стены, слева, пятьдесят пять у правой стены и еще пятеро в самом конце.

– О! Мистер Собеседник![70] – воскликнул Джозеф.

Они были похожи на первоначальные заготовки скульптора – каркасы, на которые нанесен лишь первый слой глины, слегка обозначивший мускулы. Сто пятнадцать незаконченных статуй.

Их пергаментная кожа была натянута между костей, как белье для просушки. Разложение не тронуло их – просто внутри высохли все соки.

– Климат такой, – пояснил смотритель, – очень сухо. Поэтому они так хорошо сохраняются.

– И сколько же они здесь простояли? – спросил Джозеф.

– Некоторые – год, некоторые – пять, некоторые – десять, а некоторые и все семьдесят – да, senor.

Они внушали стыд и ужас одновременно. Достаточно было посмотреть направо – и взгляд сразу упирался в первого – прикрепленного (как и все остальные) к стене с помощью крюка и проволоки. Вид у него был совершенно отвратительный, но он казался просто насмешкой по сравнению со следующим телом, которое определенно принадлежало женщине – хотя верилось в это с трудом. При взгляде на третьего стыла в жилах кровь, а у четвертой – тоже женщины – было такое лицо, словно она извинялась за то, что умерла и находится в таком странном месте.

– Что они здесь делают? – спросил Джозеф.

– Просто стоят, сеньор.

– Но почему они здесь?

– Их родственники не заплатили ренту за могилы.

– А что – существует какая-то рента?

– Si, senor. Двадцать песо в год. Или, если они желают постоянного погребения, сто семьдесят песо. Но наши люди, как вы знаете, очень бедны, и сто семьдесят песо – это столько, сколько многие из них зарабатывают года за два. Конечно, первый год все платят двадцать песо и хоронят своих покойников в земле. С хорошим намерением, что они будут платить и на следующий год, и на послеследующий… Но на следующий год оказывается, что надо купить нового осла, или надо кормить еще один лишний рот, или три лишних рта. А покойник – он ведь есть не просит. Но и за плугом не ходит. А если кто-то взял себе другую жену? Или крыша прохудилась? Спать с мужчиной в постели покойник не может, от дождя покойник не спасает. А значит, и плату покойник тоже не получает…

– И что тогда? – спросил Джозеф. – Ты это слышала, Мари?

Мари считала тела. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь…

– Что-что? – еле слышно переспросила она.

– Ты слушаешь?

– Думаю, да… Э-э-э… Что ты сказал? Ах да, слушаю, конечно, слушаю.

Восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать…