Темный карнавал полностью

– Что? – спросила Джульет, выпрямившись и нащупывая очки. – Кто там? Анна, кто-нибудь входил в дверь? – Ее взгляд упал на пустое место у окна, где еще недавно сидела сестра. – Анна! – воскликнула она.

Вскочила и выбежала в холл.

Входная дверь была открыта, за ней висела завеса из моросящего дождя.

– Да нет, она просто вышла на пробежку, – сказала Джульет, с трудом вглядываясь в мокрую темноту. – Она скоро вернется. Ты ведь скоро вернешься, правда, Анна? Анна, ответь мне, ты ведь скоро вернешься, сестренка?

Где-то поднялась и с грохотом опустилась металлическая крышка.

На улице не смолкал шуршащий шепот. И всю ночь по крышке люка стучал дождь…

Это было некое подобие городского сквера, изготовленное из свежайших ингредиентов. Эстрада, чем-то напоминающая коробку из-под конфет (на которой по четвергам и воскресеньям какие-то люди разражались громкой музыкой). Ряды изысканных бронзовых скамеек (богато украшенных всякими позеленевшими излишествами и завитками), и не менее изысканные дорожки, выложенные голубой и розовой плиткой (голубой, как только что подведенные женские глазки, – и розовой, как тайные женские же мечты). Дополняли очарование остриженные на французский манер деревья – с кронами в виде огромных шляпных коробок. В целом же, глядя из окна гостиницы, человек, не лишенный воображения, мог бы принять это место за какую-нибудь французскую деревню конца девяностых[61]. Но нет, это была Мексика! Обычная plaza[62] – площадь в маленьком колониальном мексиканском городке, где в прекрасном Государственном оперном театре за два песо вам покажут фильмы «РАСПУТИН И ИМПЕРАТРИЦА», «БОЛЬШОЙ ДОМ», «МАДАМ КЮРИ», «ЛЮБОВНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ» и «МАМА ЛЮБИТ ПАПУ»[63].

Утром Джозеф вышел на разогретый солнцем балкон и, опустившись на колени у решетки, нацелился сквозь прутья своим маленьким Box Brownie[64]. Позади него, в ванной, журчала вода, и оттуда раздался голос Мари:

– Что ты там делаешь?

– Снимаю, – пробурчал он.

Она переспросила еще раз. Щелкнув затвором, он поднялся на ноги, перевел кадр, прищурился и сказал:

– Сфотографировал городскую площадь. Эти придурки орали там всю ночь. Я лично не спал до полтретьего. И угораздило же нас приехать в день, когда в местном «Ротари»[65] попойка…

– Какие у нас на сегодня планы? – спросила она.

– Идем смотреть мумии, – сказал он.

– О господи… – сказала она.

Последовало долгое молчание.

Он вошел в комнату, положил фотоаппарат и прикурил сигарету.

– Ну, если ты не хочешь, я сам поднимусь на холм и осмотрю их один, – сказал Джозеф.

– Да нет, – замялась она, – лучше уж я пойду с тобой. Только я все думаю – на что они нам? Такой милый городок…

– Смотри-ка! – вдруг воскликнул он, заметив что-то краем глаза.

В несколько шагов он снова оказался на балконе и замер там. В руке у него дымилась забытая сигарета.

– Иди же сюда, Мари!

– Я вытираюсь, – сказала она.

– Ну давай побыстрее, – не унимался Джозеф, а сам как зачарованный смотрел куда-то вниз, на улицу.

За спиной у него послышался шорох, который принес с собой аромат мыла, только что вымытого тела, мокрого полотенца и свежего одеколона. Рядом с ним стояла Мари.

– Не двигайся, – сказала она, – я спрячусь за тебя и буду выглядывать. А то я совсем без всего. Что там?

– Смотри! – воскликнул он.

По улице двигалась какая-то процессия. Возглавлял ее мужчина, несущий поклажу на голове. За ним шли женщины в черных ребозо[66] (которые прямо на ходу зубами сдирали шкурки с апельсинов и сплевывали их на мостовую), около них – дети, перед ними – мужчины. Некоторые ели сахарный тростник, вгрызаясь в его кору, пока та не начинала трескаться – и тогда они кусками отламывали ее, чтобы добраться до вожделенной мякоти и высосать сок из всех сухожилий. Всего их было человек пятьдесят.

– Джо, – сказала Мари, взяв его за руку.

То, что первый мужчина нес на голове, не было обычной поклажей. Это был сверток, накрытый серебристым шелком с бахромой и украшенный серебряными розочками. Мужчина бережно придерживал его одной смуглой рукой – а другой размахивал при ходьбе.

Это были похороны, а маленький сверток – гроб.

Джозеф покосился на жену.

Ее лицо стало цвета свежего парного молока. Сердце ее словно скатилось в какую-то пустоту внутри нее самой, заодно втянув розовый цвет со щек, оставшийся после ванны. Она стояла, крепко ухватившись за балконную дверь, и не отрываясь смотрела на идущих людей, и видела, как они едят фрукты, и слышала, как они тихо разговаривают и тихо посмеиваются. Она даже забыла, что она голая.

– Наверное, какой-то малыш ушел в лучший мир. Какая-нибудь девчушка или мальчуган, – сказал Джозеф.

– Куда они несут… ее?