Темный карнавал полностью

Морено, Морелос, Сантина, Гоме, Гутиерре, Вилланусул, Урета, Ликон, Наварро, Итурби… Хорхе, Филомена, Нена, Мануэль, Хосе, Томас, Рамона… Этот – путешествовал, эта – пела, у того было три жены. Один умер от одной болезни, другой – от другой, третий – от третьей. Четвертого застрелили, пятого – пырнули ножом. Шестая просто упала замертво. Седьмой умер от пьянства, восьмой – от любви. Девятый свалился с лошади, десятый кашлял кровью, у одиннадцатой остановилось сердце… Двенадцатый – тот любил посмеяться. Тринадцатый слыл прекрасным танцором. Четырнадцатая была первой красавицей. У пятнадцатой было десять детей. Шестнадцатый – один из этих детей, так же как и семнадцатая. Восемнадцатого звали Томас – он чудесно играл на гитаре. Следующие три выращивали маис. У каждого было по три любовницы! А двадцать второй никогда не знал любви. Двадцать третья продавала на площади перед Оперным театром маисовые лепешки – прямо там же и выпекала их на маленькой угольной жаровне. Двадцать четвертый бил свою жену – теперь она, гордая и счастливая, разгуливает по городу с другим, а он стоит здесь, навсегда возмущенный такой несправедливостью… Двадцать пятый захлебнул в легкие несколько кварт[75] воды из реки – его выуживали сетью… А двадцать шестой был великим мудрецом – только теперь его мозги сморщились, как сушеная слива, а череп стал не больше пальца…

– Хочу сделать цветные фотографии каждого из них. А также записать имена и кто от чего умер, – сказал Джозеф, – из этого может получиться забавная книжонка. Только представьте себе: сначала краткая история чьей-то жизни – а потом фотография, как он уже стоит здесь.

Джозеф тихонько похлопывал их по груди. Звук получался глухой, словно он стучался в двери.

Мари с трудом продиралась сквозь опутавшую коридор вязкую паутину воплей. Стараясь держаться ровно посерединке, она размеренно, не глядя по сторонам, шагала к винтовой лестнице. За спиной ее то и дело щелкал затвор фотоаппарата.

– И для новеньких место осталось, – сказал Джозеф.

– Si, senor. Места здесь еще много.

– Да уж, не хотелось бы быть следующим… в вашем листе ожидания.

– Помилуйте, сеньор, – кому ж этого хочется.

– А как насчет того, чтобы купить у вас одного… из этих?

– Что вы, что вы, сеньор! Нет, сеньор!

– Ну, я заплачу вам пятьдесят песо.

– Да нет же, нет, сеньор! Нет!

На рынке с шатких лотков продавали оставшиеся после фиесты Смерти леденцовые черепа. Женщины-продавщицы, замотанные в черные ребозо, почти не разговаривали друг с другом – лишь изредка перекидывались словечками. Перед ними был разложен товар – сладкие скелетики, сахарные трупики и белые леденцовые черепушки. На каждом из черепов причудливыми буквами было выдавлено какое-нибудь имя: Кармен, или Рамон, или Тена, или Гуермо, или Роза. Стоило все дешево – праздник закончился. Джозеф заплатил песо и купил парочку черепов.

Мари стояла рядом с ним на узкой улочке и смотрела, как смуглолицая продавщица складывает в пакет леденцовые черепа.

– Только не это, – проговорила она.

– А почему бы и нет? – возразил Джозеф.

– После всего, что было там…

– В катакомбах?

Она кивнула.

– Но они же вкусные, – прищурился он.

– Не знаю… Вид у них довольно несъедобный.

– Только из-за того, что они сделаны в форме черепушек?

– Да нет. Просто они плохо проварены… К тому же ты не знаешь, кто их делал, – может, у этих людей вообще дизентерия.

– О господи, Мари. Да у всех мексиканцев дизентерия.

– Ну и ешь их сам, – сказала она.

– Увы, бедный Йорик… – продекламировал Джозеф, заглядывая в пакет.

Они двинулись по узенькой улочке, зажатой между высокими домами, где рамы на окнах были выкрашены желтым, а покрывающие их решетки – розовым. Из окон пахло острым тамалэ[76], слышался плеск воды по кафельному полу, птички выглядывали из своих бамбуковых клеток, кто-то играл на пианино Шопена.

– Надо же, здесь – и вдруг Шопен, – сказал Джозеф, – невероятно. – Он поднял глаза. – Так. Мне нравится этот мост. Подержи-ка.

Он отдал ей пакет с леденцами и принялся фотографировать красный мост, соединяющий два белых здания, по которому шагал мужчина в красном серапэ[77].

– Отлично, – сказал он.

Мари шла и смотрела на Джозефа, потом отворачивалась от него – и снова смотрела. При этом губы ее беззвучно шевелились, шея была неестественно напряжена, а правая бровь слегка подергивалась. Она то и дело перекладывала пакет с леденцами из одной руки в другую – точно несла ежа. Вдруг она споткнулась о бордюр, неловко взмахнула руками, вскрикнула и… уронила пакет.

– О господи! – Джозеф поспешно подхватил пакет с земли, – посмотри, что ты наделала! Нескладеха!

– Кажется, я сломала лодыжку… – пробормотала Мари.

– Это же были самые лучшие черепа – и ты их расколотила. А я так хотел привезти их домой и показать друзьям…

– Прости, – еле слышно сказала она.

– Прости-прости! – с досадой выкрикнул Джозеф, мрачно заглядывая в пакет. – Ну где я теперь найду такие? Господи, ну когда это кончится!