Темный карнавал полностью

Ее! Мари не даже не задумалась, почему из двух вариантов она выбрала именно женское местоимение. Она будто уже отождествляла себя с этим крошечным кусочком разложения, упакованным в посылочный ящик, как недозрелые фрукты. Это ее несут, зажатую в кромешной темноте, как косточка в персике, и руки отца нежно и твердо касаются ее гроба, но изнутри это не видно и не слышно. Там, внутри, – только ужас и тишина…

– На кладбище, естественно. Куда же еще? – сказал он, и эти слова вылетели у него изо рта так же небрежно, как сигаретный дым.

– Не на то кладбище? – вглядываясь в него, переспросила она.

– Ну, ты же знаешь, в этих городках бывает только одно кладбище. Обычно они не тянут с похоронами. Думаю, девчушка умерла всего несколько часов назад.

– Несколько часов… – Мари отвернулась – голая, жалкая, с мокрым полотенцем в поникших руках. И двинулась к своей кровати. – Неужели… Всего несколько часов назад она была еще жива, и вот теперь…

Джозеф продолжил за нее:

– Теперь ее срочно несут на холм. Неподходящий здесь климат для покойников. Жара, бальзамировать нечем. Вот и приходится спешить.

– На то самое кладбище… Какой ужас… – отрешенно проговорила она.

– А, ты про мумии, – сказал он. – Да будет тебе расстраиваться.

Сидя на кровати, Мари машинально разглаживала полотенце у себя на коленях. Глаза ее выглядели не более зрячими, чем коричневые соски ее грудей. Она не видела ни Джозефа, ни комнаты. Щелкни он сейчас пальцами, кашляни – она даже не вздрогнула бы.

– Они ели фрукты на ее похоронах и смеялись, – сказала она.

– Путь до кладбища неблизкий, да еще все время в гору.

Мари вздрогнула. Дернулась, словно рыба, которая заглотила крючок и пытается освободиться. Затем бессильно откинулась на подушку. Джозеф посмотрел на нее долгим взглядом. Это был особый взгляд – каким обычно разглядывают плохую скульптуру. Холодный, придирчивый и в то же время равнодушный… Ну да, конечно, его рукам знакомы все изгибы ее полнеющего и дряблого тела. И это уже далеко не то тело, с которого он начинал. Оно уже не подлежит восстановлению. Словно скульптор случайно пролил на упругую глину воды, превратив ее в бесформенную массу. И теперь, сколько ни отогревай ее в руках, сколько ни пытайся выпарить влагу, прежней ей уже никогда не стать.

Да и откуда взяться теплу? Ведь лето – их лето – давно прошло. Теперь безжалостная вода въелась в каждую клеточку ее тела, отяжелив груди, заставив обвиснуть кожу.

– Что-то я неважно себя чувствую, – сказала Мари и задумалась, словно пыталась понять, действительно ли это так, – совсем неважно, – повторила она, но он ничего не ответил.

Она полежала еще минуту-другую и немного приподнялась на кровати.

– Давай не будем оставаться здесь еще на одну ночь, Джо.

– Но это очень живописный городок.

– Да, но мы уже все посмотрели, – сказала она, вставая.

Она знала наперед, что он скажет. Что-нибудь веселое, бодрое и жизнерадостное и, разумеется, фальшивое.

– А мы можем поехать в Патцкуэро, – поспешно сказала она, – это рукой подать. Тебе даже вещи паковать не придется – милый, я все беру на себя! Остановимся в отеле Don Posada. Говорят, там красивейшие места…

– Здесь, – перебил ее он, – здесь красивейшие места.

– …и все дома увиты бугенвиллеей… – закончила Мари.

– Вон, – он показал на цветы у окна. – Вон твоя бугенвиллея.

– А еще там можно половить рыбу – ты же любишь ловить рыбу, – с воодушевлением сказала она, – и я тоже буду ловить с тобой. Я научусь – правда, научусь. Я так давно мечтала научиться ловить рыбу! Между прочим, у тарасканских индейцев – раскосые глаза, и они почти не говорят по-испански… а оттуда можно съездить на Паракутин[67], это недалеко от Урвапана, там лучшие лаковые шкатулки. Это будет так здорово, Джо! Все. Я начинаю собирать вещи. Постарайся понять меня и…

– Мари.

Он остановил ее одним словом, когда она уже подбежала к двери ванной.

– Да?

– Разве это не ты говорила, что неважно себя чувствуешь?

– Ну да, я. Я и правда чувствовала… и чувствую себя неважно. Но стоит только подумать обо всех этих волшебных местах…

– Да пойми же: мы не осмотрели и десятой части этого города, – с самым резонным видом сказал он, – там, на горе, есть статуя Морелоса[68], я собирался ее сфотографировать. Кроме того, дома французской постройки… Ну подумай: преодолеть столько миль, ехать сюда, добираться – а потом побыть всего один день и уехать! И потом, я уже заплатил за следующую ночь…

– Мы можем сделать возврат, – сказала Мари.

– Ну почему ты хочешь сбежать? – спросил он, глядя на нее с простодушным участием. – Тебе что, не нравится этот городок?

– Я от него просто в восторге, – ответила Мари, изобразив улыбку на совершенно бледном лице, – он очень зеленый и красивый.

– Ну, вот и хорошо, – порешил Джозеф, – тогда остаемся еще на день. Обещаю тебе, ты обязательно полюбишь эти места.

Мари начала что-то говорить, но замолкла.

– Что-что? – переспросил он.

– Ничего.

Она закрыла за собой дверь ванной. Было слышно, как она роется в аптечке. Как наливается в стакан вода. Наверное, она принимает какое-то желудочное средство. Он выбросил сигарету в окно.