Темный карнавал полностью

Целый день Джозеф то уходил, то приходил. Он так и не побрился. Слонялся внизу по площади. Так медленно вышагивал, что Мари готова была метнуть прямо из окна молнию и убить его. Вот он остановился возле дерева-барабана и разговаривает с управляющим отеля, шаркая ботинком по бледно-голубой плитке тротуара. Вот любуется птичками и сверкающими на утреннем солнце греческими статуями. Вот дошел до угла и наблюдает за движением на дороге. Да нет там никакого движения! Просто он тянет время, чтобы подольше не возвращаться к ней. Нет бы ему пойти, побежать в гараж, накричать на этих ленивых механиков и ткнуть их носом в мотор, чтобы быстрее делали! Так нет же, он стоит здесь и смотрит за так называемым движением. А движения-то всего – «Форд» 1927 года выпуска, велосипедист, полураздетые детишки да хромая свинья! Господи, ну давай же, шевелись, иди – кричало все внутри у Мари, ей хотелось разбить вдребезги окно.

Вялой походкой Джозеф перешел через улицу. И скрылся за углом. Всю дорогу до гаража он останавливался у витрин, читал вывески, глазел на картинки, трогал керамические безделушки на лотках гончаров. Эх, надо попить где-нибудь пивка. Да-да, пивка – это самое оно.

Мари тоже вышла на площадь – прогулялась по солнышку, еще немного походила по магазинам в поисках журналов. Затем снова поднялась в номер – почистила ногти, покрыла их лаком, спустилась, снова прогулялась по площади, слегка перекусила – и снова вернулась в отель. В качестве второго блюда были все те же журналы.

Она не ложилась. Ей было страшно. Стоило ей задремать, как перед глазами вновь всплывали печальные картины детства. А еще – старые друзья, дети, которых она никогда не видела, но о которых всегда думала, долгие двадцать лет… И все дела, которые она хотела сделать, но не сделала… Лет восемь собиралась позвонить Лайле Холдридж, с которой они вместе учились в колледже, – так и не позвонила. А какими они с ней были подругами! Милая, милая Лайла! И еще, лежа в постели, Мари думала о книгах, которые давно собиралась купить и прочесть, но так и не купила. Прекрасные книги, а как они пахнут! Как же все это грустно! Всю жизнь она мечтала целиком собрать в своей библиотеке серию книг про страну Оз… И до сих пор не собрала! А почему? И почему бы ей не сделать это сейчас? Жизнь ведь еще не окончена? Вот она приедет в Нью-Йорк – и сразу побежит покупать «Страну Оз»! А потом позвонит Лайле! И встретится с Бертом, Джимми, Хелен и Луизой! И обязательно съездит в Иллинойс, чтобы пройтись по родным местам, где прошло ее детство. Если только она вернется в Штаты. Если только… Каждый удар ее сердца болью отдавался в груди – ее сердце билось, потом останавливалось, сдерживало себя и билось дальше… Если только она вернется.

Теперь Мари лежала и прислушивалась к биению.

Бух. Бух. Бух… Тишина… Бух. Бух. Бух… Тишина… Бух. Бух. Бух…

А вдруг оно прямо сейчас остановится совсем?

Ну вот!

Снова тишина!

– Джозеф!

Мари вскочила. Схватив себя руками за обе груди, она с силой сжала их, словно хотела запустить затихшее сердце вручную!

Сердце вздрогнуло, встрепенулось – и вдруг забилось часто-часто, сотрясая ударами всю грудь.

Мари снова откинулась на кровать. А вдруг оно остановится снова – и больше уже не забьется? Что же тогда? Тогда она умрет от страха, вот что. Умрет от страха! Ну не смешно ли? Значит, она услышит, что сердце у нее не бьется, – и сразу умрет. От страха! Парадокс. Значит, ей надо лежать тут и слушать его, чтоб билось. А планы-то были совсем другие – позвонить Лайле, купить книги, снова начать танцевать и гулять в Центральном парке, и…

Слушать.

Бух. Бух. Бух… Тишина…

Джозеф постучал в дверь. Джозеф постучал в дверь – машина до сих пор не готова, значит, предстоит пережить еще одну ночь, он так и не побрился, и черные волоски у него на подбородке один совершеннее другого, а все газетные киоски уже закрыты, и ей больше негде купить журналов, и они поужинали (ну съешь хоть что-нибудь), и он пошел прогуляться по вечернему городу.

Снова Мари сидела на стуле и чувствовала кожей, как сзади на шее щекотно поднимаются волоски. Она так ослабела, что у нее не было сил даже встать со стула. Она была совсем одна – один на один с гулким биением собственного сердца, которое, казалось, сотрясало болью всю комнату. Глаза ее налились жаром, как будто в каждом было зачато и теперь зрело дитя ужаса, веки набрякли.

Нутром она почувствовала первый сбой. Еще одна ночь… Еще одна ночь… Еще одна ночь… Она будет даже дольше, чем предыдущая. Вот он, первый сбой – маятник пропустил один удар. А вот и второй, и третий – как по цепочке. Они цепляются один за другой, как шестеренки. Первый – совсем крохотный, второй – побольше, третий – еще побольше, четвертый – совсем большой, а пятый – просто громадный…

Ганглий[83], жалкий красненький узелок, похожий на обыкновенную штопальную нить, эта нить оборвалась в ней и трепещет. Как будто в механизме сломалась маленькая деталь – и вся машина разладилась, и теперь ее трясет словно в лихорадке.