Темный карнавал полностью

Этот первый Post она будет читать сегодня вечером, да, сегодня вечером ей предстоит прочесть этот первый восхитительный Post. Она будет поедать его медленно, страницу за страницей – так, что, может быть, хватит и на завтра. А завтра вечером… если, конечно, она еще будет здесь завтра вечером. А может, и не будет – вдруг машина заведется, и тогда… Мари словно наяву ощутила запах выхлопных газов, услышала шорох шин по дороге и завывание ветра, раздувающего ей волосы. И все-таки, возможно, она будет здесь завтра вечером, здесь, в этой комнате. На этот случай у нее останется второй номер, и еще третий – на послезавтра. Она аккуратно разложила все по полочкам у себя в голове. Итак, первая страница перевернута.

Затем вторая. Глаза еще бежали по строчкам, а пальцы уже сами собой нащупывали третью. И так дальше – часы тихонько тикали у Мари на запястье, время бежало, а она все переворачивала и переворачивала страницы, одну за другой, жадно разглядывая людей на фотографиях. Людей из другой страны, из другого мира – мира разноцветных неоновых вывесок, ночных баров и таких знакомых, родных запахов… Мира, где люди говорят друг другу хорошие слова… А она сидит здесь и тупо переворачивает страницы, и строчки прыгают у нее перед глазами, а руки так быстро листают страницы, что они обдувают ей лицо, как опахалом. Мари отбросила в сторону первый Post, лихорадочно ухватилась за второй и в полчаса покончила с ним. Руки ее потянулись к третьему, и через пятнадцать минут он также был отброшен в сторону. Мари почувствовала, что ей трудно дышать, она хватала ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Она подняла руки к затылку.

Откуда-то подул легкий ветерок.

Мари почувствовала, как сзади на шее зябко съежились корни волос.

Бледной рукой она осторожно дотронулась до головы, будто это был хрупкий шар одуванчика.

На улице, на площади, раскачивались на ветру уличные фонари. Черные тени то появлялись, то исчезали под их круглыми шляпами – при этом ржавые железные соединения на высоких столбах жалобно скрипели. По водосточным канавам, словно стада белых овец, бежали ворохи бумажек.

У Мари начали дрожать руки – она видела, как они дрожат. Затем стало дрожать все тело. Под ярчайшей из ярчайших юбок, которую она специально надела сегодня вечером, в которой она прыгала и крутилась перед высоким, похожим на крышку гроба, зеркалом – под этой нарядной юбкой из искусственного шелка трепетало ее тело, натянутое, точно струна. У нее даже стучали зубы. Она пыталась сжать их, но они все равно стучали. Она изо всех сил закусила губу – так, что размазалась помада…

В дверь постучал Джозеф.

Они готовились ко сну. Джозеф сообщил, что все в порядке и машину уже начали чинить. Завтра он пойдет туда опять и проследит.

– Только не стучи больше в дверь, – сказала Мари, раздеваясь перед зеркалом.

– Тогда оставляй ее открытой, – пожал плечами Джозеф.

– Я хочу, чтобы она была заперта. Просто не надо так колотить. Лучше звони.

– А даже если и колотить – что такого?

– Ну, это как-то странно, – сказала она.

– Что именно странно?

Без толку было объяснять. Свесив руки вдоль тела, она стояла, обнаженная, перед зеркалом и смотрела на свое отражение. Она видела свои груди, бедра – все свое тело. Оно двигалось, ощущало пол под ногами, кожей чувствовало стены и воздух вокруг себя. Груди готовы были ответить на прикосновения рук (если бы руки их коснулись). Да и в чреве не поселилась еще гулкая пустота…

– Ради всего святого, – сказал Джозеф, – хватит на себя любоваться. – Он уже лежал в постели. – Ну что ты там делаешь, скажи на милость? Что за поза? Зачем тебе понадобилось закрывать лицо?

Он погасил свет.

Она не могла поговорить с ним, потому что не знала слов, которые знал он. А он не понимал слов, которые говорила она. Мари пошла и легла в свою кровать. А Джозеф остался лежать на своей, повернувшись к Мари спиной. Он был совсем как те чужие коричневокожие люди в городе. Мари казалось, что этот город находится где-то далеко, на самой Луне, и чтобы попасть на Землю, нужно совершить космический перелет. Ах, если бы он поговорил с ней сейчас, она бы спокойно уснула! И дыхание бы улеглось, и кровь не билась бы так яростно в запястьях и подмышечных впадинах… Но он не говорил. Только тикали в тишине часы, отмеряя тысячи долгих секунд, и тысячи раз Мари переворачивалась с боку на бок, накручивая на себя одеяло, и подушка жгла ей щеку, как раскаленная плита… Темнота опутывала комнату черной москитной сеткой – Мари барахталась в ней, с каждым поворотом застревая все больше. Если бы он сказал ей хоть слово – одно только слово… Но он не говорил. И вены продолжали ныть в запястьях. Сердце ухало, как мехи, раздуваемые страхом, и раскалялось докрасна, освещая ее изнутри воспаленным огнем. Легкие так надрывались, будто она была утопленницей и сама делала себе искусственное дыхание. В довершение всего тело обливалось потом, и вскоре Мари прилипла к простыням, как растение, зажатое между страницами толстой книги.