Темный карнавал полностью

Как никогда в жизни. Совсем полная. Почему же смолкли сверчки? Почему? Какая может быть причина? Раньше они никогда так не умолкали. Никогда.

Это потому что…

Потому что – что?

Весь овраг замер в напряжении. Он будто скручивает в воронку свои черные волокна, втягивая силу со всех спящих окрестных земель – на многие километры. Отовсюду – из мокрых от росы лесов, из колодцев, со склонов гор, где собаки тянут свои мордочки к лунам, – отовсюду стягивается в единый центр великая тишина. Вы – в самой ее сердцевине. Через десять секунд что-то произойдет, что-то неминуемо случится. Сверчки по-прежнему молчат, звезды висят так низко, что, кажется, вы можете потрогать их мишурный блеск. Их мириады, они горячие, острые, и на ощупь, и на вкус…

Все тише и тише тишина. Все туже и туже пружина. Нет темени темней, нет дали дальше. Где же ты, господи!

И вот, где-то далеко-далеко, на другой стороне оврага, слышится:

– Да, мам! Я иду, мам!

И опять:

– Мама-а! Иду! Ма-ам!

Торопливый топот теннисных туфель по склону оврага – и вот трое мальчишек с гоготом сбегают вниз. Это твой брат Скиппер, Чак Редман и Оги Бартц. Все хихикают.

Звезды встрепенулись, как будто кто-то тронул за усики несколько миллионов улиток.

Сверчки запели!

Тьма повержена и отступает. Она в страхе и ярости, у нее пропал аппетит. Еще бы – только она собралась насытиться, как ее грубо прервали. Тьма откатывает, словно волна с берега, – и из нее вываливаются трое хохочущих детей.

– Привет, мама! Малек, привет! Привет!

Пахнет Скиппером – как положено. Потом, травой и промасленной кожаной бейсбольной перчаткой.

– Вас ждет большой нагоняй, молодой человек, – объявляет мама.

Весь ее страх улетучивается в одну секунду. И ты точно знаешь – она не расскажет о нем никому. Никому и никогда. Но он навсегда останется в ее сердце – так же, как и в вашем. Навсегда.

Поздним летним вечером ты идешь домой, чтобы ложиться спать. Ты так рад, что Скиппер жив. Страшно рад. Ведь был момент, когда ты подумал, что…

Где-то вдалеке, в тусклом свете луны, по виадуку и вниз по долине проносится поезд. Он свистит, как потерянный металлический предмет, безымянный и временный. Дрожа, ты ложишься в кровать рядом с братом, слушаешь свист поезда и думаешь о своем кузене, который жил далеко за городом, там, где сейчас проходит поезд. О том кузене, который умер от воспаления легких, ночью, много-много лет назад… И чувствуешь рядом запах пота Скипа. Он волшебный. От него ты перестаешь дрожать. Ты слышишь шаги на дорожке у дома, мама выключает свет. И потом – знакомый мужской кашель.

Мама говорит:

– Отец пришел.

Так оно и есть.

– Нам нечего обсуждать. Я и без вас все знаю. Ступайте уже отсюда с вашей дурацкой корзиной. Во имя отцов, и как вам только в голову такое пришло? Убирайтесь, говорю вам, и не мешайте. У меня тут и без вас дел полно – вон сколько всего плести да вязать. А высокие темные джентльмены и их новомодные штучки меня совершенно не интересуют.

Высокий темный молодой человек продолжал стоять, ничего не говоря.

– Вы слышали, что я вам сказала, молодой человек? – не унималась тетя Тильди. – Нет, если у вас есть желание поговорить со мной, вы говорите. Только я, с вашего позволения, налью себе кофе. Были бы вы немного повежливей, я бы и вам предложила. Но вы же ворвались в дом с таким самоуверенным видом и даже не удосужились постучать. Слыханное ли дело? Приходят, понимаете, как к себе домой…

Тетя Тильди принялась ощупывать свои колени.

– Батюшки мои, куда же это я положила клубок? Вяжу себе шарф. Зимы у нас холодные, а кости тонкие, как рисовая бумага. Да еще и дом старый – сплошные сквозняки. Вот и приходится даме утепляться…

Высокий темный мужчина сел.

– Кресло – антикварное, вы там поосторожнее с ним, – предупредила тетя Тильди. – Ладно уж, давайте, если вам так охота, выкладывайте, что у вас там. Так и быть, уважу, выслушаю. Но только вы держите себя в рамках. И перестаньте так странно на меня смотреть, с таким, знаете, нездоровым блеском в глазах. А то у меня мурашки в животе бегают.

Часы на камине, сплошь покрытые цветами из тонкого костяного фарфора, пробили три. В холле вокруг большого плетеного ящика стояли четверо мужчин и молча чего-то ждали. Почти не двигаясь, как будто их заморозили.

– Что это у вас там за корзина? – сказала тетя Тильди. – Почти два метра в длину, а белья я что-то не вижу. И зачем, скажите на милость, вы привели аж четверых мужиков? Плетенка-то почти ничего не весит?

Темный молодой человек откинулся на спинку антикварного кресла. Ну, не всегда же корзине быть такой легкой – словно говорило его лицо. Рано или поздно в нее что-нибудь положат.

– Погодите-ка, погодите, – призадумалась тетя Тильди. – Где-то я уже видела такого рода плетеное изделие… Не так давно, пару лет назад. Так-так. Ага, вспомнила! Ну, конечно. Это было у соседнего дома. Когда скончалась миссис Дуайер…

Тетя Тильди сурово поставила на стол кофейную чашку.