Темный карнавал полностью

– Вот вы, значит, куда клоните. А я-то думаю, и что это вы тут пытаетесь мне продать. Ну, погодите, вот приедет из колледжа моя девочка, моя Эмили, – уж она вам задаст! Я как раз написала ей на неделе. Конечно, не стала ей говорить, что я тут, вообще-то… не то чтобы цвету, как майская роза. Но намек дала – мол, давненько не приезжала, надо бы увидеться. Она в Нью-Йорке живет, Эмили. Она мне почти как дочь. Да-да, уж она-то живо с вами разберется, молодой человек. Вышвырнет вас отсюда, так что…

Темный молодой человек посмотрел на нее таким взглядом, как будто она устала.

– Не дождетесь! – отрезала тетя Тильди.

В ответ он блаженно прикрыл глаза и стал медленно раскачиваться на кресле взад-вперед. Не желаете ли расслабиться? Спокойненько полежать…

– Слава те, Гесем! Чего удумал… Да я вот этими самыми пальчиками… одних только шарфов не меньше сотни уже навязала, штук двести свитеров, а уж прихваток и вовсе не сосчитать – вот этими костлявыми ручонками! Шли бы вы, знаете ли, своей дорогой… Вот надоест мне вязать, тогда и приходите. Глядишь, и сговоримся… – Тетя Тильди решила сменить тему. – Так о чем я… Ах да, Эмили. До того, знаете ли, милое, чистое дитя… – Тетя Тильди задумчиво покивала головой. – Эмили… А волосики у ней – такие светло-желтенькие, прямо как кукурузные петушки, мягонькие такие… До сих пор вспоминаю тот день, когда умерла ее мать, двадцать лет назад, и Эмили осталась на мое попечение. Вот за это я и не терплю вас – с вашими плетенками и со всем вот этим. Что это за причина такая уважительная, чтобы людям обязательно умирать? Не люблю я этого, молодой человек, – не люблю. Как вспомню…

Тетя Тильди замолчала – боль воспоминаний кольнула ее в самое сердце. Память подбросила ей разговор с отцом двадцатипятилетней давности.

– Тильди, – говорил голос отца, – чем ты собираешься заниматься в жизни? Ты так себя ведешь, что мужчины не могут с тобой поладить. В смысле постоянных отношений. Дальше поцелуев дело не заходит. Как насчет того, чтобы остепениться, выйти замуж, растить детей?

– Вот что, папа, – резко повернулась к нему Тильди, – в жизни я люблю смеяться, играть и петь. А замуж – это не мое. Знаешь почему?

– Почему? – спросил папа.

– Никак не получается найти человека с такой же философией, как у меня.

– И какая же у тебя философия?

– Что смерть – это глупость! И это так и есть, папа. Смерть забрала маму, когда мы больше всего в ней нуждались. Не станешь же ты утверждать, что это очень умно?

Папа посмотрел на нее, и его взгляд сразу стал влажным, серым и поблекшим. Он похлопал ее по плечу.

– Ты, как всегда, права, Тильди. Но что мы можем поделать? Смерть приходит ко всем.

– Сопротивляться! – воскликнула она. – Бить ниже пояса! Бороться! Не верить в нее!

– Это невозможно, – грустно сказал папа. – Каждый из нас одинок в этом мире.

– Ну, надо ведь кому-то начинать, папа. Вот я и начала и теперь исповедую свою собственную философию, – заявила Тильди, – я считаю, что это глупо: то, что люди живут какие-то жалкие несколько лет, а потом их бросают в яму, как сырые семена, и из них ничего не прорастает, кроме запаха. Какую пользу они приносят? Лежат там миллион лет, и все без толку. А ведь большинство из них – прекрасные, милые и приличные люди, или уж, во всяком случае, пытаются ими быть.

А через несколько лет папа умер. Тетя Тильди помнила, как она пыталась его отговорить от этого, но он все равно умер. И она убежала. Она не могла оставаться с ним после того, как он остыл. И стал опровержением ее философии. Она не присутствовала на его похоронах. Все, что она сделала, – открыла антикварную лавку при входе в этот старый дом и долгие годы жила в нем одна, пока к ней не переехала Эмили. Тильди не хотела брать девочку к себе. Почему? Да потому что Эмили верила в смерть. Но ее мать была старой подругой Тильди, и она обещала ей, что выручит.

– Эмили, – продолжала тетя Тильди, обращаясь к человеку в черном, – была первой за много лет, кто стал жить со мной в этом доме. Замуж я так и не вышла. Мне не нравилась сама эта идея – прожить с человеком двадцать-тридцать лет, чтобы в один прекрасный день он умер у тебя на руках. От этого моя философия рассыпалась бы, как карточная башенка. Я вообще сторонилась мира. И всегда с большим подозрением относилась к людям, если они при мне хоть раз упоминали о смерти.

Молодой человек терпеливо и вежливо слушал. После чего поднял руку. Судя по блеску на его щеках, он, похоже, знал все – ей даже рот не надо было открывать. Ему было известно, что всю последнюю войну (1917 года) она прожила, не читая газет. Он знал про то, как однажды она стукнула зонтиком по голове какому-то посетителю и выгнала его из магазина только за то, что он всенепременно желал поведать ей об Аргоннском сражении!