Заметив Джозефа, понуро сидевшего на скамье, мы поспешили к нему. Вид у него был совершенно убитый, однако, когда он завидел меня, в глазах его мелькнула слабая тень радости. — Что произошло? — спросил я. — Надзиратель только что заявил, что Элизабет сошла с ума.
— Спасибо, что пришли, сэр. Я в полной растерянности. Вы знаете, с того самого дня, как случилось несчастье с Ральфом, Элизабет не проронила ни слова. Она молчала много дней подряд. А вчера забрали на казнь старуху, вместе с сыном укравшую лошадь. — Джозеф достал платок, когда-то подаренный ему Элизабет, и вытер вспотевший лоб. — Как только эту женщину увели, Лиззи точно подменили. Она начала визжать и бросаться на стены. Одному Богу известно, почему это случилось, ведь старуха ни разу ей доброго слова не сказала. Лиззи так буйствовала, что тюремщикам пришлось заковать ее в цепи.
Джозеф устремил на меня взгляд, исполненный душевной муки.
— Они обрили ее волосы, ее чудесные вьющиеся волосы, и пытались заставить меня заплатить цирюльнику. Я отказался, ведь, будь моя воля, я никогда не позволил бы совершить подобную жестокость.
Я опустился на скамью рядом с ним.
— Джозеф, как это ни печально, здесь вы должны платить за все, что они потребуют. Иначе тюремщики будут обращаться с Элизабет еще хуже.
Джозеф потупил голову и неохотно кивнул. Я догадался, что, препираясь с тюремщиками из-за денег, бедный Джозеф отчаянно пытался сохранить остатки собственного достоинства.
— А как сейчас ведет себя Элизабет?
— К счастью, успокоилась. Но бедная девочка порезалась и наставила себе синяков.
— Что ж, идем, попытаемся с ней поговорить. Джозеф вопросительно взглянул на Барака.
— Это мой помощник, — пояснил я, вспомнив, что Джозеф уже видел Барака. — Вы не возражаете, если он пойдет вместе с нами?
— Нет, — пожал плечами Джозеф. — Я готов принять помощь от всякого.
— Идемте же, — произнес я, стараясь придать своему голосу бодрость, которой отнюдь не ощущал. — Нам надо увидеть Элизабет.
Со времени моего последнего свидания с несчастной девушкой прошло всего несколько дней, но мне казалось, это было давным-давно.
Дородный надзиратель снова провел нас мимо камер, где на соломе лежали закованные в цепи арестанты, в так называемую Яму.
— Сегодня-то ваша бесноватая притихла, — сообщил он по дороге. — А что вчера вытворяла — просто жуть. Когда пришел цирюльник, начала орать и изворачиваться, точно змея. Хорошо еще, он не разрезал ей башку своей бритвой. Нам пришлось держать ее за руки и за ноги, пока он брил ее космы.
Надзиратель распахнул дверь, и в носы нам ударила вонь еще более удушливая, чем та, что пропитала здешние коридоры. При виде Элизабет у меня буквально отвисла челюсть, ибо ныне бедная девушка весьма отдаленно напоминала человеческое существо. Скрючившись, она лежала на соломе. Покрытое ссадинами лицо, потемневшее от грязи и запекшейся крови, составляло резкий контраст с наголо обритой белой макушкой.
Я приблизился к ней.
— Элизабет, — произнес я, стараясь говорить как можно мягче и ласковее. — Что с вами случилось?
Я заметил, что у девушки разбита губа; как видно, вчера кто-то из надзирателей ударил ее, когда она от них вырывалась. Она уставилась на меня своими огромными темно-зелеными глазами. Несмотря на жалкое ее состояние, во взгляде Элизабет, прежде потухшем и непроницаемом, сегодня полыхала жизнь, точнее, откровенная злоба. Она сверкнула глазами в сторону Барака.
— Это мастер Барак, мой помощник, — пояснил я. — Я вижу, вас ударили?
Я протянул руку, и Элизабет резко подалась назад. Раздался лязг, и я заметил, что она прикована к стене длинными цепями, а в тонкие запястья и лодыжки впиваются тяжелые железные кольца.
— Вы расстроились из-за той старухи? — осторожно спросил я. — Из-за того, что ее увели на казнь?
Элизабет не ответила, лишь продолжала пожирать меня лихорадочно горящими глазами.
— Можно мне кое-что сказать ей? — прошептал Барак, наклонившись ко мне. — Клянусь, я буду предельно мягок.
Способность Барака быть мягким и вежливым вызывала у меня серьезные сомнения. Впрочем, Элизабет в ее нынешнем состоянии вряд ли что-нибудь могло повредить. Я кивнул в знак согласия.
Барак опустился на колени рядом с Элизабет.
— Я не знаю, какова причина вашей печали, мистрис, — тихо и проникновенно произнес он. — Но если вы и дальше будете молчать, об этом так и не узнает никто. Вы умрете, и люди о вас забудут. Именно так они предпочитают поступать с неразрешенными загадками: поскорее забывать их.
Элизабет вперила в него долгий пронзительный взгляд. Барак удовлетворенно кивнул.
— Мне кажется, я догадываюсь, почему участь старухи-конокрадки произвела на вас такое тяжелое впечатление, — произнес он. — Вы подумали о том, что вас ожидает такой же конец и тут ничего нельзя изменить. Скажите, я прав?
