Элизабет сделала движение рукой, и Барак поспешно подался назад, словно опасаясь, что она его ударит. Но девушка всего лишь искала что-то под гнилой соломой. Через несколько секунд Элизабет извлекла на свет кусок угля. Морщась от боли, которую доставляли ей оковы, она нагнулась и принялась расчищать каменный пол перед собой. Я бросился ей на помощь, на Барак знаком остановил меня. Наконец Элизабет расчистила несколько каменных плит от соломы и присохшего дерьма и принялась писать. Мы в молчании наблюдали за движением ее руки. Когда Элизабет закончила и выпрямилась, я наклонился и, прищурив глаза, так как в Яме царил полумрак, с трудом разобрал выведенные ею слова. Это была надпись по-латыни: damnata iam luce ferox.
— Что это означает? — спросил озадаченный Джозеф.
— «Дамната» — это, скорее всего, «проклятый», — предположил Барак.
— Это цитата из Лукиана, — пояснил я. — Труды этого автора я видел в ее комнате. А переводится это так: «разбуженный дневным светом осужден на смерть». Так говорили о себе римские воины, которые понимали, что им предстоит неминуемо проиграть битву. Они сами лишали себя жизни, предпочитая смерть поражению.
Элизабет сидела неподвижно, прислонившись к стене. Усилия, потраченные на надпись, казалось, окончательно изнурили ее. Однако взгляд несчастной девушки по-прежнему беспокойно метался по нашим лицам.
— И что она хочет этим сказать? — спросил Джозеф.
— Думаю, тут может быть только одно толкование: Элизабет предпочитает смерть унижению, которым грозит ей новый процесс. Она уверена, что проиграет его.
— Именно поэтому она отказывается говорить, — кивнул Барак. — Но послушайте меня, юная леди, это ведь непростительная глупость. Нельзя упускать возможность рассказать людям правду и оправдать себя.
— Если бы вы рассказали правду, Элизабет, — тихо и убедительно произнес я, — суд признал бы вас невиновной.
— Лиззи, я знаю, ты ни в чем не виновата! — ломая руки, воскликнул Джозеф. — Умоляю, расскажи нам, что произошло тогда в саду! Не терзай мне душу своим молчанием, ведь это же невыносимо! Ты поступаешь со мной жестоко!
Впервые я стал свидетелем того, как кроткий Джозеф потерял терпение и позволил себе упрекнуть обожаемую племянницу. Откровенно говоря, чувства его были мне более чем понятны. Однако Элизабет вновь не проронила ни слова. Она лишь взглянула вниз, на нацарапанные углем латинские слова, и едва заметно покачала головой.
После минутного раздумья я, громко скрипнув суставами, последовал примеру Барака и опустился на колени рядом с девушкой.
— Я был в доме вашего дяди Эдвина, Элизабет, — сообщил я. — Беседовал с ним и вашей бабушкой, с обеими кузинами и дворецким.
Говоря все это, я не сводил глаз с лица Элизабет, пытаясь определить, не изменится ли его выражение при упоминании кого-либо из домочадцев. Но во взгляде Элизабет по-прежнему полыхала лишь злоба.
— Все они уверены в том, что вы совершили убийство, — продолжал я.
Рот Элизабет искривила горькая усмешка, и из разбитой губы тут же начала сочиться кровь. Я нагнулся к самому ее уху и прошептал так тихо, что расслышать меня могла только Элизабет:
— Я полагаю, все они пытаются что-то скрыть. И тайна спрятана в том самом колодце, куда упал Ральф!
Во взгляде Элизабет, по-прежнему неотрывно устремленном на меня, полыхнул ужас.
— Я попытаюсь выяснить, что скрывается в колодце, — по-прежнему едва слышно пообещал я. — А еще мне известно, что покойный Ральф доставлял своей матери много тревог и огорчений. Я непременно узнаю правду, Элизабет.
И тут Элизабет заговорила. Голос, которым она так долго не пользовалась, оказался прерывистым и сиплым.
— Если вы узнаете правду, это никому не принесет пользы, — прошептала Элизабет. — Вы лишь утратите веру в Господа нашего Иисуса Христа.
За этими словами последовал приступ надсадного кашля, заставившего Элизабет согнуться пополам. Джозеф поднес к ее губам кружку с водой. Она сделала несколько жадных глотков и вновь согнулась, спрятав лицо в коленях.
— Лиззи! — дрожащим голосом воскликнул Джозеф. — О чем ты, Лизи?! Прошу, расскажи нам все без утайки!
Но она не изменила позы, словно и не слышала его мольбы.
Я медленно встал.
— Не думаю, что она произнесет еще хоть слово, — обратился я к своим спутникам. — Идемте, надо дать ей покой.
Я обвел взглядом Яму. В дальнем углу, там, где обычно лежала старуха, солома еще была примята.
— Долго она здесь не протянет, — заметил Барак. — Всякому ясно, она не привыкла ни к таким условиям, ни к такому обращению. Неудивительно, что бедняга повредилась в рассудке.
— Лиззи, умоляю, расскажи нам все! — едва не плача, твердил Джозеф. — Как ты жестока, господи, как ты жестока! Подумай, ведь, оставляя нас в неведении, ты поступаешь противно христианскому долгу.
Барак бросил на убитого горем фермера предостерегающий взгляд и опустил руку на его дрожащее плечо.
— Идемте, Джозеф, идемте!
Я постучал в дверь, и надзиратель вновь провел нас по коридору к выходу из тюрьмы. Покинуть эти мрачные стены было для всех нас большим облегчением.
Джозеф все еще пребывал в страшном волнении.
