В призрачном свете луны очертания тюрьмы казались особенно мрачными и зловещими. Контуры высоких башен четко вырисовывались на фоне звездного неба. Главный смотритель, которого мы подняли с постели, не скрывал своего раздражения до тех пор, пока я не сунул ему в руку шиллинг. Тут он сразу сменил гнев на милость и позвал надзирателя. У надзирателя, толстого неповоротливого детины, глаза полезли на лоб от испуга, когда начальник приказал ему отвести нас в Яму. Поспешно отперев дверь, он отошел как можно дальше и остановился у стены.
Едва войдя в жаркую и душную камеру, мы зажали носы, спасаясь от невыносимого запаха мочи и гниющей пищи. Вонь была так сильна, что от нее щипало глаза и к горлу подступала тошнота. Элизабет неподвижно лежала на соломе, раскинув руки и ноги. Даже теперь, когда она была без сознания, лицо ее искажала гримаса отчаяния, глаза тревожно поблескивали под полуприкрытыми веками. Как видно, в лихорадочном забытьи бедняжку мучили кошмары. Щеки ее пылали, и даже бритый затылок порозовел. Джозеф прав: у Элизабет был сильнейший жар. Я сделал своим спутникам знак выйти в коридор и подошел к ожидавшему нас надзирателю.
— Послушайте, приятель, — сказал я, — я знаю, наверху у вас есть приличные камеры.
— Да, только стоят они недешево.
— Мы заплатим, — заверил я. — Проводите меня к главному смотрителю.
Тюремщик вновь запер дверь. Вслед за ним я прошел в спальню смотрителя, прекрасно обставленную комнату с пуховой постелью и драпировками на стенах. Смотритель, сидевший за столом, встретил нас обеспокоенным взглядом.
— Она уже умерла, Уильям? — осведомился он.
— Пока нет, сэр.
— Ее необходимо забрать из этой вонючей Ямы и перенести в хорошую комнату, — заявил я. — Я заплачу, сколько потребуется.
— Это невозможно, — покачал головой смотритель. — Если мы вынесем ее из камеры, это приведет к распространению заразы по всей тюрьме. К тому же преступница должна оставаться в Яме согласно приказу судьи.
— Ответ перед судьей буду держать я. Что касается заразы, то я знаю чрезвычайно сведущего аптекаря, который поможет больной. Этот человек примет все меры предосторожности и не допустит распространения лихорадки.
Тюремщик по-прежнему колебался.
— А кто перенесет ее наверх? Никто из моих людей не станет к ней приближаться. — Мы сами это сделаем, — ответил я после минутного раздумья. — Наверняка у вас в тюрьме есть черная лестница, которой мы можем воспользоваться.
— Хорошая камера будет стоить вам два шиллинга в сутки, — поджав губы, сообщил смотритель. — Я сам покажу вам, куда ее перенести.
Судя по огонькам, вспыхнувшим в его маленьких хитрых глазках, жадность пересилила страх перед опасной болезнью.
— Хорошо, — проронил я, хотя цена была грабительски высокой. Однако в создавшемся положении торговаться не приходилось. Я достал кошелек и протянул тюремщику золотую монету.
— Это плата за пять суток, — сказал я. — Ровно столько осталось до того дня, когда девушка должна вновь предстать перед судом.
Деньги оказались наиболее веским аргументом: смотритель довольно кивнул и спрятал монету в карман.
Подъем по узкой тюремной лестнице обернулся настоящим кошмаром. Нам пришлось преодолеть четыре этажа, дабы из Ямы перебраться в комнату, расположенную высоко в башне. Впереди со свечой в руке шествовал смотритель, следом Барак и Джозеф несли бесчувственную Элизабет, причем тело несчастной девушки едва не касалось каменных ступеней. Я шел за ними, наблюдая за причудливыми тенями, которые бросали на стены две бритые головы — Барака и Элизабет. От горячего, давно не мытого тела больной исходил тяжелый запах. Карабкаясь по крутым ступенькам, я чувствовал, что силы вновь оставляют меня. О том, чтобы идти этой ночью к колодцу, не могло быть и речи.
Наконец мы оказались в просторной комнате с большим окном, забранным решетками, но тем не менее распахнутым. В комнате стояла хорошая кровать с одеялом, на столе был приготовлен кувшин с водой. Одним словом, то было вполне подходящее помещение для состоятельного узника. Барак и Джозеф уложили Элизабет в постель. Она, казалось, не замечала ничего, что с ней происходит. Глаза ее по-прежнему были закрыты, с губ постоянно срывался едва слышный стон. Потом она тихонько пробормотала: «Сара, о Сара».
— Это та сумасшедшая бродяжка, которую увезли в Бедлам, — прошептал Джозеф.
— Возможно, если Элизабет поправится, она наконец нарушит свой обет молчания и расскажет нам, почему встреча с этой девочкой так ее расстроила, — предположил я. — А также поведает тайну, которую до сих пор предпочитала держать при себе. Надо признать, ее скрытность повлекла за собой уйму неприятных последствий, — добавил я с внезапной горечью.
Джозеф внимательно посмотрел на меня и тихо произнес:
— Иногда я тоже сердился на нее.
— Скоро здесь будет аптекарь, о котором я вам говорил, — сказал я, никак не отреагировав на его слова.
— Вы так щедры, сэр, — вздохнул Джозеф. — Сколько я вам должен?
