Друзилла жестом велела сунуть пучок прутьев в огонь. Луций осторожно отодвинул защитную решетку, и я бросил голик ярким языкам пламени.
И только после этого это странное напряжение меня отпустило.
— Разоблачайся, дитя, — изменившимся голосом сказала Друзилла. И только сейчас я понял, почему ее голос казался мне странным. Он звучал точно как тот, каким со мной говорила сама Тьма.
Я принялся стаскивать с себя прогулочную одежду. Рубашку, брюки, носки, белье… Все отправилось в печь.
— Украшения, — подсказал Луций. — На вас не должно остаться ничего старого.
Я помедлил, коснувшись кулона, который явно достался Оболенскому от кого-то из родных. Это был не крестик. Больше похоже на образок или что-то вроде того. Может покровитель рода… пришлось расстаться и с ним. Кулон на длинной серебряной цепочке отправился в печь следом за одеждой, и когда огонь принялся его облизывать, все мое тело свело диким спазмом.
— Держитесь, — шепнул Луций. — Нужно держаться. Переход — это больно.
Да уж. Больно было. Словно меня изнутри разрывало на сотню маленьких Оболенских, и разрывало заживо без анестезии. Я стиснул зубы, кажется, даже зарычал… Но устоял на ногах. Не дамся. Не сломаюсь. Слишком далеко зашел, чтобы позволить меня сломить.
Друзилла обошла меня и встала передо мной с небольшой бутылочкой в руках.
— Омойся водой из трех ручьев. Первый ручей смывает прошлое. Второй ручей смывает настоящее. Третьи воды очистят будущее.
Старуха принялась медленно лить воду мне на макушку. Ледяная… я инстинктивно поежился — вода оказалась настолько холодной, что обжигала, словно то была и не вода вовсе, а жидкий азот. Тонкие струйки сползли с моих волос на лоб, лицо, шею, на спину и грудь, словно маленькие ледяные змеи. Внезапно стало невыносимо холодно, даже изнутри… Я даже перестал чувствовать неприятный запах гари. Мир словно и вовсе перестал существовать…
— Отрекайся.
Я прошептал последние слова и покачнулся. Вода стекала по моим ногам, и холод от этой ледяной лужи был невыносимым. Но что-то изменилось. Что-то во мне действительно стало иным. Но я не мог понять, что именно…
— Какое имя дарует тебе Тьма? — с благоговением спросила Друзилла.
Какое? Вероятно, она должна была сама мне его подсказать?
«Элевтерий, дитя», — ответила сила.
— Элевтерий, — сказал вслух я, и Луций побледнел.
— Освободитель… — прошептал он.
— Да будет так, — сказала Друзилла, но я заметил, что ее тонкие сухие губы тронула улыбка. — Отныне ты Элевтерий, наш брат. У тебя больше нет прошлого, а твое настоящее и будущее отныне посвящено лишь служению Тьме.
Я ждал, прокомментирует ли сила это пафосное представление. Но нет, Тьма никак не отозвалась. Наоборот, внутри меня все успокоилось и было ровно, как водная гладь в штиль. Словно наконец-то последние шестеренки встали на место, и Тьма просто восприняла это как должное.
— Слава тебе, брат Элевтерий, — тихо, с благоговением, сказал отец Юстиний.
— Слава тебе, — повторила Друзилла.
И лишь Луций не мог выдавить из себя ни слова с того самого момента, как я озвучил имя, которым меня нарекла Тьма. Дисциплинарий выглядел пораженным, напуганным. И мне начало казаться, что он только что здорово пожалел о том, что решил «отмазать» меня от государевых псов.
— Слава тебе, Элевтерий, — наконец выдохнул он под строгим взглядом Друзиллы. — Брат.
Что его так напугало? Почему именно Луций так напрягся? Хотя, если учесть, что именно Луций был здесь единственным, кто не работал на замысел Тьмы, тогда понятно. Насколько я понял, каждое имя что-то значило и несло в себе намек на будущее для человека.
Друзилла — «сильная». Юстиний — «справедливый». Октавиан — «восьмой». А Луций — кажется, «светлый». Точно что-то связано со светом.
Быть может, дисциплинарий все же знал немного больше, чем хотел показать? Или до него наконец-то дошло, что сказки Эребуса — не сказки?
Друзилла приложила палец к губам и посмотрела на меня. Я понял, что с этого момента начался мой обет молчания. Довольно строгий пост. Но в моем случае более болезненным была не необходимость молчать, а голодная диета. Я привык много есть. Впрочем, сейчас никакого голода не чувствовал. Даже странно. Обычно после выброса силы и любого колдовства, в котором приходилось участвовать, на меня нападал волчий жор.
