- Ну, будет вам там, будет! Пока вы спорили о земле Мыкыча, мы вон сколько табаку нанизали!
Колхозники развесили на сушильные рамы нанизанный табак, вкатили в сарай сушившиеся на дворе рамы и разошлись по домам.
Когда Ахмат вернулся домой, Селма и Зина готовились с рассветом поехать к зятю, которого, как дошел слух, собирались выслать из Абхазии.
Ахмат снял горячие пыльные чувяки с ног и, сидя на пороге, спросил:
- Вы как будто готовитесь к отъезду?
Селма, ворча, сушила свой платок у огня, и в комнате пахло согретой старой шерстью.
- Поедем навестить несчастного, куда ж еще? Пусть, как в доме моей сестры, будет горе в доме того, кто против невинного возбудил дело. Этот Миха и этот Темыр - черные дьяволы!…
Тонкие губы Селмы дрожали, по подергивающемуся лицу текли слезы. Она сложила высохший платок треугольником и положила на колени. Затем, поправив сухие волосы, повязалась платком и встала.
Ахмат только покрякивал.
Селма взяла со стула ощипанную, вздетую на железный вертел курицу и, присев на корточки у очага, принялась быстро вертеть ее над огнем; кругом распространился синеватый чад от жира.
- Погляди, не подгорел ли пирог, - скорбным, дребезжащим голосом сказала она дочери.
Зина подошла к каменной сковородке, на которой пекся пирог.
Огорченный Ахмат спросил:
- Кто вам сказал, что Хакуцва высылают?
- Племянник приходил.
Ахмат покачал головой:
- Да, стыдно в наше время заниматься воровством, когда народ так осуждает это дело. Только врагу можно пожелать этих ночных «удач».
Селма, громко откашлявшись и сплюнув в очаг, мрачно взглянула на мужа.
- Кто тебе сказал, что Хакуцв ворует? - Она быстро и сердито повертывала курицу, с которой капли жира падали в пламя. - Приснилось, что ли?
- Какой это сон, если наяву я видел! И раньше, сколько помню, Хакуцв жил только воровством и теперь этим занимается.
Селма потрясла вертелом.
- Чтобы ты самого себя не узнал, старик ты несчастный! По тебе давно соскучились на том свете. Ну, что ты знаешь, что ты понимаешь?
Ахмат осторожно улыбнулся.
- А кто же тогда дал ему буйволов, принадлежавших соседям?
- Кто дал? - Старуха порывисто вертела курицу над огнем. - Кто дал? - Она смотрела в огонь, в котором синими пятнами вспыхивал куриный жир. - Кто может дать? Пристали к нему буйволы, заблудились.
- Хе-хе, «приставшие буйволы»! Если меня мой рассудок не подводит, то мне кажется, что скорее сам Хакуцв пристал к этим буйволам. Эх ты, глупая! - вспылив, закричал он.
- Нестоящий он человек. Да он и не человек, Хакуцв, - слышишь?
Селма повернулась и грозно взмахнула курицей, повитой голубым чадом:
- Ну, конечно, раз человека посадили, то он уже для тебя и не человек.
Селме не нравилось, когда о её родиче говорили, что он ворует, - старуха стыдилась этого.
Ахмат сердито сказал:
- Сунь свою курицу в огонь и объясни мне, пожалуйста, почему буйволы ко мне не пристают?
- Ко всем, что ли, должен приставать приблудный скот?
- Про то и говорю, - торжествующе заключил Ахмат. - К вору чужой скот пристает!
- Ты еще издеваешься, зловредный ты человек!
Селма презрительно поджала губы и принялась яростно вертеть курицу.
Зина принесла на каменной сковороде зарумянившийся пирог, переложила его на большое блюдо и поставила на стол. Затем девушка замесила в деревянной миске тесто, наполнила тарелку мятым желтоватым творогом и принялась готовить новый пирог. А мысли ее привычно перенеслись в далекую Москву. Там был Темыр.
Шевеля босыми ногами, лениво подперев небритый подбородок рукой, Ахмат пристально глядел на быстрые руки дочери, переводил взгляд на жену, которая дожаривала курицу, отодвинув вертел подальше от огня.
- Кажется, все, - сама себе сказала старуха.
Ахмат неожиданно громко засмеялся, и Зина с любопытством взглянула на отца.
Селма оскорбительно заметила:
- Этого старика, наверное, ночью попортил домовой.
Ахмат показал глазами на дочь.
- Посмотри на Зину, что она делает: не подогрела сковороды и положила пирог.
Старуха, обомлев, взвизгнула:
- Да что с тобой, Зина, ты в уме ли? Старалась, воспитывала тебя, а ты даже пирога не можешь испечь как надо!
Зина растерянно взглянула на мать и грустно сказала отцу:
- Сделаешь плохо - ругается; хорошо сделаешь - все равно бранится… Такой уж характер…
Девушка подняла сковороду и понесла к огню.
- Я тебе - мать, - вдогонку крикнула Селма, - и чем меня учить уму-разуму, ты бы лучше сама прежде научилась, как нужно класть пирог на сковороду!
Зина повернулась к отцу:
- Мама расстроена. С тех пор как услышала о Хакуцве, она только и знает, что проклинает Миху с Темыром, будто это они свели у соседей буйволов.
Отец насмешливо поддакнул:
- Это, конечно, вполне возможно. Темыр, который живет в Москве, украл у нас по соседству буйволов, а Хакуцв, разумеется, здесь ни при чем.
- Когда у нашего бедняжки Хакуцва находили что-нибудь… приставшее, - сказала слезливо Селма, - разве не Темыр упрекал его, что он вор! Чтоб он света не взвидел, Темыр, а не то что молиться на него!
- Получается: украл Хакуцв, потому что упрекал Темыр, - заметила Зина.
Селма яростно закричала:
