Дзыкур взял новый, блестящий. Они условились встретиться на следующий вечер и разошлись. Дзыкур плотно закрыл калитку, вернулся домой, угрюмый, присел к огню. Мактина тревожно спросила, что с ним. Дзыкур сказал, что ему нездоровится, и попросил постелить постель; он разделся, вздыхая, улегся, но заснуть долго не мог, потихоньку вынимал из-под подушки револьвер и снова прятал. Его исключили из партии, и, конечно, ему не верят, и он не знал, что будет дальше. Но сколько Дзыкур ни думал, он не мог постичь, почему непременно он должен убить Миху или Темыра. Колхозники теперь жили лучше, и Дзыкур уже не раз спрашивал себя: хорошо ли когда-то он поступил, поддавшись влиянию Мыкыча?
Он встал, спрятал под рубаху револьвер, вынес его и зарыл в солому. И снова Дзыкур лежал в постели и метался. Не раз его окликала Макгина, и он отвечал, что захворал.
Ночь побледнела. Запели петухи. Дзыкур заснул на миг и, открыв глаза, снова вспомнил предстоящее дело. Ведь сказано, что рукою глупца ловят змею.
День был мучителен и долог. Несколько раз Дзыкур выходил и приподнимал солому на дворе, - там холодно блестел револьвер… Уже совсем стемнело, когда пришел Мыкыч. И только гость переступил через порог, как Дзыкур хрипло закашлялся, заметался в постели, мокрый, с вздувшимися на висках жилами. Мыкыч обеспокоенно спросил:
- Захворал?
- Я и не надеялась, что он до этого вечера доживет, чтобы пали твои болезни на меня, - ответила Мактина. - Уж так он меня напугал…
- Ты нас убил! - не сдерживаясь, злобно упрекнул Мыкыч.
Дзыкур, охая, повернулся к Мыкычу горящим лицом:
- А ты попробуй один! Может быть, сам как-нибудь справишься. А если не выйдет, так, надеюсь, не помру, помогу. Ой, боже мой, боже мой! - и он, застонав, заметался в постели.
- Револьвер! - со злостью прошептал Мыкыч.
Чуть не падая, Дзыкур доплелся до вороха соломы во дворе и, не дотрагиваясь до блестящего револьвера, показал на него глазами. Мыкыч и слова не сказал, не доверяя болезни этого человека, и молча вышел со двора. Он сам расправится с врагами.
- Будь что будет, - бормотал он, медленно пробираясь в темноте к дому Михи. - Удастся - выстрелю, не удастся - вернусь.
Дзыкур тем временем соскочил с постели и поспешно натянул на себя одежду. «Скорей… Скорей…»
…Мыкыч крался вдоль плетня; он притаился на миг за толстым стволом старой ольхи, а затем, вымерив глазами расстояние, быстро подбежал к хлеву Михи. Раскидистый орешник прикрывал хлев, по другую сторону блестели окна дома. Мыкыч спрятался за углом хлева, наблюдая за дверью и окнами, и, когда двери заскрипели, он выполз из-за угла, но внезапно на него набросились люди и немедленно обезоружили. Он молча рвался, - его держали крепкие руки.
Когда Мыкыча привели в освещенный дом, он почувствовал, что чья-то рука крепко сжимает его плечо. Обернувшись, он увидел Дзыкура. Рядом стояли Миха и Темыр.
- Быстро же ты выздоровел, Дзыкур! - сказал Мыкыч со злобой. - И хорошо спасаешь меня! Пусть бог так спасет тебя и твою семью.
Дзыкур рассмеялся тоже сo злобой.
- А ты думаешь, меня исключили из партии, так и из числа людей выбросили! Пусть кровью хлынет мой труд, проглоченный тобою, бессовестный. Сколько я страдал из-за тебя.
Дзыкур плюнул Мыкычу в лицо.
Работой в колхозе Зина хотела заглушить боль по Темыру.
Он уехал, не простившись. Он снова в Москве. Пусть все останется в прошлом!
Девушка жалела только о том, что не оставила себе носового платка Темыра … Какие смешные воспоминания, какие ничтожные заботы! Ну что ей в этом платке?
Темыр, конечно, от нее навсегда ушел, уехал в Москву, и все, что было между ними, станет навеки прошлым. Надо приучаться жить одной и выполнить то, что обещала себе, - так и состариться в девушках.
Теперь Зине остается только работать и работать.
Когда мужчины на поле присаживались покурить, Зина уговаривала их подняться: ведь работать можно и с папиросой в зубах. Отец, которому она не могла сказать и слова, часто спорил с нею.
- Глупая, - укорял он ее, - что с тобой приключилось в последнее время? Тебя истомит работа. Кто же так трудится.
Если бы она сказала этому безвольному старику, почему она не щадит сил своих, он пришел бы в ужас. Зина не глядела на отца и уверяла, что совсем не устает.
За хорошую работу колхозное руководство премировало ее. Ее портрет был напечатан в абхазской газете, и теперь Зину знали не только в родном колхозе - широко по всей Абхазии разнеслась слава труженицы колхозных полей, лучшей из ударниц.
Стояла страдная пора - низка табака. Однажды, когда едва забрезжила заря и отец с матерью еще спали, Зина тихо соскочила с постели, легко ступая, вприпрыжку, как дрозд, пробежала по комнате, бесшумно взяла одежду, в кухне наспех позавтракала и тихо вышла.
Она вихрем пронеслась рощей, на берегу реки присела на камень и сняла чувяки. В это время следом выбежала мать, окликая Зину, и в гневе набросилась на дочь.
