Зина, казалось, окаменела, блестящие глаза глядели в одну точку. Она судорожно, как подросток, всхлипывала и передергивала плечами. Пусть Темыр сжимает ее пальцы, пусть его платок напитан ее слезами, - ей трудно сидеть рядом с человеком, который стал врагом ее дома. Но и уйти от Темыра она сейчас не могла.
Время шло. Они сидели молча, оба несчастные, придавленные горем, сиротливые. Тяжелое чувство не покидало Зину, но ей уже казалось, что она привыкает даже к этому страшному несчастью.
Хотя уже все было сказано Темыром, он, колеблясь, вынул из бумажника записку, данную ему когда-то Мыкычем, и молчаливо показал Зине.
- Видишь, - произнес он почти покорно, - вот тут помечен номер ружья, из которого Ахмат застрелил Мыту. Это ружье я видел своими глазами, его тогда принес к самому порогу сельсовета твой отец.
Зина посмотрела на записку.
«№ 179013».
Нет, Зина ничего не знала об этой цифре, но она сразу же припомнила, как однажды отец отнес свое ружье в сельсовет, - это случилось тогда, когда отбирали оружие и когда Темыр был председателем сельсовета.
Зина побелела, она ощутила, что ее губы стынут, и молча, почти злобно оттолкнула руку Темыра. Но Темыр не обиделся.
- Я дал клятву сохранить бумажку, пока не отомщу за брата. Но для тебя, Зина, я нарушу клятву.
Он сложил бумажку вдвое, затем вчетверо, она становилась все меньше и меньше. Темыр разорвал ее, и клочки разбросал по папоротнику. Затем он встряхнул резные листы папоротника, чтобы клочки бумаги скрылись навсегда, - они истлеют на земле.
- Так, как бессильна эта изорванная записка, пусть навсегда забудется вражда между вами и мной. Именем моего брата Мыты умоляю тебя - больше не страдай из-за этого.
Зина с трудом раскрыла глаза. Взглянула на папоротник - там еще белело несколько клочков.
Рассеивалась окутавшая девушку мгла; ей показалось, что солнце бросает щедрые лучи на папоротник, на ее колени. Все в мире расцвело, радуясь тому, что уничтожена страшная улика. Зина услышала грустный, примиренный голос Темыра:
- Между нами не будет вражды, но, как ни мучительно, я скажу: мы не можем стать мужем и женой. Пусть это не огорчает тебя, Зина. Не падай духом, найди в себе силы. - Он держал ее за пальцы и еще примиреннее говорил: - Ты вручишь свою жизнь тому, кто сумеет дать тебе счастье…
Он говорил, опустив голову и держа ее пальцы, думая с отчаянием о том, что должна испытывать Зина.
А она молчала, не отнимая руки, навсегда прощаясь с ним.
Темыр посмотрел на девушку. Ему хотелось услышать хоть слово. Но Зина сидела, поглощенная горем, не в состоянии заговорить. Она думала об убийстве.
Этот человек простил, но ее отец не посмеет вычеркнуть из памяти свое преступление, не сможет оплатить великодушие Темыра. Но сколько холода в этом великодушии!
- Пойдем, - решительно произнес Темыр и, взяв девушку за руку, приподнял ее.
Они шли по лесу, между розоватыми молодыми грабами и зелеными чинарами. Низко над землей летали птицы - горные стрижи. Темыр и Зина, оба полумертвые, обессиленные, шли рядом; они с трудом передвигались и не скоро добрались до ручья. Они могли бы быть счастливы, а между тем…
- Прощай! - сказал он, заключив обе ее руки в свои и посмотрев в глаза.
Слезы катились по щекам девушки, но Темыр молчал, и девушка так же молча отняла руки. Темыр прошептал:
- Пусть тем, кто заставил нас столько перестрадать, достанется в удел и твое и мое горе.
Он отошел в сторону, не глядя, ожидая, пока она уйдет.
Когда ее розовое платье исчезло за поворотом лесной тропинки, Темыр, сжав голову руками, пошел в другую сторону.
…С того дня Зина мучительно тосковала по Темыру, и благодарная ему, и оскорбленная им. Она беспрерывно думала о том, как он жил эти два года в Москве, и о том, что сама пережила, когда Темыр открыл правду. Кровный враг отпустил ее, не сказав обидного слова, полный жалости, но, должно быть, только одной жалости к ней.
Иногда, пораженная кротостью Темыра, Зина как будто надеялась, что когда-нибудь они станут мужем и женою. Конечно, она понимала, что это бессмысленная надежда. Он не посмеет перешагнуть через кровь брата, и ничто в мире не позволит им соединиться.
«Пускай постарею, стану дряхлой, буду умирать, но пока не услышу, что еще скажет мне Темыр, - буду его ждать».
Темыр после разрыва с Зиной вернулся в свою пацху, свою бедную хижину, как в могилу. Он мучительно сознавал, что его слова сильней его самого. ‘Его путь отныне одинок, он навсегда разошелся с любимой девушкой!
Сиротлива и сумрачна его пацха, он вошел в ее нежилой холод и никак не мог согреться. Дорогие образы родителей встали перед ним, и пусть не проклинает его Пахуала: сын не взял крови, но сын погасил свою кровь. Все такое же синее небо глядит сквозь щель в потолке, так же вздыхает ветер за тонкими плетеными стенами пацхи. Схватившись за голову, Темыр опустился на старую пыльную тахту, которую он так редко вспоминал в Москве. Все то же, что два года назад, было в пацхе и тут же, в деревне, - Зина.
