Большой прибрежный сад зеленел у Йорк-плейса, лондонской резиденции кардинала Вулси, но единственной растительной памяткой о возвышении Вулси ныне служат сады Хэмптон-корта. Обширный и красивый сад был в свое время разбит при доме смотрителя Лондонского моста; королевские сады в Тауэре с виноградниками и плодовыми деревьями возникли в середине XIII века. Сады Брайдуэлла давно исчезли с лица земли, как и те, что были разбиты лордом-протектором Сомерсетом. Сады Ричмондского дворца называли в свое время “красивейшими и приятнейшими… с клумбами и аллеями… их превосходно украшают многие виноградники и диковинные плоды”. Немало садов было и при церковных учреждениях – например, при резиденции епископа Винчестерского в Саутуорке. Полоса между Темзой и Стрэндом была целиком занята садами епископов – Эксетерского, Батского и Норвичского. Для плывущего по реке этот берег выглядел сплошным садом. По-прежнему существуют, конечно, большие сады при Фулемском и Ламбетском дворцах. Всякий раз они разбивались с тем расчетом, чтобы их видели с реки как эмблему государственности и высокого положения. Но прежде всего это были привилегированные зоны, приятные места для частных бесед и самоуглубления. Беседки, скамейки и укромные уголки, обеспечивая “широкий обзор и наслаждение от общей красоты сада” с его фонтанами, клумбами и мощеными аллеями, составляли часть некоего цельного духовного замысла. В садах не только отдыхали, не только восстанавливали физические силы – там совершалась “рекреация” в интеллектуальном и гражданском смысле. Вот почему столь важным для них было положение на берегу реки.
Сады Хем-хауса, разбитые в XVII веке, воссозданы в первозданном виде. Марбл-хиллская вилла стоит в окружении садов. Парки Буши и Ричмонда выходят к Темзе. На этом участке реки – грубо говоря, между Ричмондом и Хэмптоном – расположены многие знаменитые английские сады, распланированные Александром Поупом, Чарльзом Бриджменом, Уильямом Кентом и, конечно, Ланселотом Брауном. Роскошь и плодородие берегового ландшафта обеспечивают их долговечность. Плавная, волнистая, S-образная линия, о которой писал Уильям Хогарт в “Анализе красоты” (1753), всегда была важнейшим элементом английской эстетики. Ее называли “линией красоты”, и ее изящество – это изящество самой реки. Ландшафты прибрежных садов с XVIII века определялись этой “особой кривой, равно чуждой всему крючковатому и всему спрямленному”, кривой, в которой отражено движение Темзы. У Сайон-хауса, на Строберри-хилле, в Ричмонде, в Айлворте, в Твикнеме – всюду она, эта линия. Линия реки.
Темзу называли и серой, и грязной, и чумазой, и закопченной, и дымной. Причем все эти эпитеты – не из XIX века. Она всегда была такой. В период римского вторжения и оккупации ее впервые превратили в канал для слива городских нечистот – об этом свидетельствуют деревянные трубы под большим скоплением римских зданий, обнаруженным археологами на Каннон-стрит. В 1357 году Эдуард III возмутился тем, что “испражнения и прочие нечистоты скопились в различных местах на берегах реки… и оттуда поднимаются испарения и отвратительные запахи”. На Лондонском мосту была общественная уборная, откуда моча и кал попадали прямо в реку, и уборные имелись на всех впадавших в Темзу притоках. “Черные монахи” и “белые монахи” жаловались, что их отравляют испарения реки, протекающей под их стенами; “зловонные пары”, по их словам, “причинили гибель многим из братии”. Даже заключенные тюрьмы Флит подали жалобу на то, что текущие рядом воды медленно убивают их. Один монах написал о своем путешествии по Темзе от Лондона до Чертси в мае 1471 года, что “запах стоял ужасающий, но не захоронения были тому причиною”.
В 1481 году о лондонских причалах писали, что “при каждом отливе там остаются потроха животных и прочая грязь и падаль в великом объеме и количестве”. Слова, которыми обозначались все эти речные нечистоты, зависели от их природы: мертвечина, отбросы, дерьмо, потроха, мусор, испражнения, хлам. Результаты порой были локальными и четко очерченными; например, в одной жалобе 1422 года читаем: “…оные нечистоты стекают по Тринити-лейн и Кордуэйнер-стрит у Гарликхита в переулок промеж лавок Джона Хазерли и Рика Уитмена, из коего дерьма немалая часть попадает в Темзу”. Нам легко представить себе вонючий ручей из кала и мочи, струящийся прямо в Темзу между лавками мистера Хазерли и мистера Уитмена. Переулки под названием Дангхилл-лейн (dunghill – куча дерьма) имелись в разных лондонских районах – в Паддл-Доке, Уайтфрайарс и Куинхайте, а около пристани Три-Крейнз-уорф был спуск к воде, называемый Дангхилл-стэрз. Там в Темзу сбрасывались большие количества фекалий. В XV веке, помимо прочего, в конце Фрайар-лейн был сооружен “дом облегчения”, или “длинный дом” с двумя рядами по шестьдесят четыре сиденья (один для мужчин, другой для женщин). Нечистоты смывались оттуда в Темзу приливами.
