И в самом деле, сначала Руженка была смирная, − потому что, хоть и помнила о своей девичьей любви, понимала, что назад возврат нет. Утешалась, глядя, как зажиточно зажили на старость ее дед с бабой, и даже чувствовала некоторую благодарность к Юхиму. Правда, она и дальше избегала брачного ложа, но поскольку мужчина ни к чему ее не принуждал, то и девушка постепенно привыкала к его присутствию в кровати. И где-то на третий год стала воспринимать все как должное. Казалось бы, что еще надо? Живите... Но судьба человеческая такая же капризная и непостижимая, как и женский нрав.
Проходило время. От зажиточной жизни Руженка еще больше расцвела, нахваталась разнообразных знаний от языкастых соседок, всегда готовых обсудить достоинства своих мужей и в работе, и в… постели. Привыкла к Юхиму настолько, что уже не вздрагивала, когда мужчина ласкал ее волосы, или, чересчур расшалившись, засовывал ночью руку ей под подол рубашки. Даже наоборот – сама начала искать сближения. Радуясь ее желанию, Юхим охотно пускался в эти забавы, утешаясь в душе, что вот-вот Морена отдаст приказ: привести ей Найду, а он тем временем предпринимает еще один шаг до самой сладкой мести. Бедолага не замечал и не догадывался, что с каждой новой, более смелой лаской, приближается к настоящему аду... Который – гораздо страшнее того, обещанного церковью.
Осознав, что ничего кроме поглаживаний и поцелуев от мужчины не дождется, Руженка сначала тихо плакала в подушку, особенно длинными зимними ночами. А потом снова начала чураться Юхима. Обходясь с ним и его братьями, будто со скотом. То есть, кормила, присматривала, но и без крошки тепла, которые изредка от хорошей хозяйки перепадают даже скоту.
А этой осенью, под пятую годовщину их брака, стало совсем нестерпимо... Руженка расцвела, словно цветок, которым ее нарекли. Стала мягкой, приветливой. Все делала с улыбкой, с песней, но не реже, чем дважды на неделю, исчезала из дома вечером и возвращалась домой поздним утром. Измученная, обессилившая, но счастливая… А глаза ее излучали такую радость, что Юхиму хотелось пойти, да и утопиться.
Не помогали ни просьбы, ни проклятия. А на угрозу взять за косы и хорошо отстегать вожжами – Руженка ответила с пренебрежением:
– Разве я тебя гоню с брачного ложа? Сам не хочешь... Ну, тогда и не мешай.
И сказано было это настолько твердо и по-женски жестоко, что Юхим так и замер с поднятой рукой. А тогда ссутулился-сгорбился и тихо вышел из дома.
Думал еще уберечь жену, проследив, с кем она любится и задать лиходею доброй взбучки, но догадаться предварительно, в какой именно вечер она исчезнет, не удавалось ни разу. А после того, как Руженка пропадала, словно призрак, было уже поздно начинать поиск – лес большой. Обернувшись на волколака , он, конечно, легко нашел бы след, но не хотел этого делать. Потому что ведал, − в звериной шкуре не сможет сдержаться и загрызет и обидчика, и жену. А он все еще лелеял надежду – все-таки добраться с временем до ее прелестей. Заплачено дорого, так зачем же деньгам зря пропадать? Это уже потом, когда утолить желание, − помыслит над ее судьбой. Потому что свою обиду Юхим не прощал никогда и никому... Терпения ж ему не занимать. Долго кувшин воду носит, а все ж и у него ручка когда-то оборвется.
Однако успокоительные мысли оставались всего лишь мыслями, а Юхим мучился, грыз кулаки, скрипел зубами. Сошел с лица, похудел на добрый пуд. И, видя его вечно нахмуренное, мрачное лицо, соседки зашептались о какой-то потаенной болезни, которая гложет богатея...
И вот, наконец, Юхим дождался случая расквитаться с обидчиком.
Сегодня вечером выпал на замерзшую землю первый снег. Он лег легкой, неуверенной скатертью, готовый растаять от первого же теплого прикосновения или самой слабой солнечной улыбки, но следы отображал четко и хранил долго. Достаточно отчетливо и достаточно долго, чтобы помочь ревнивому мужу. Руженка ж и не подумала об этом... А может, слишком уверенна была в себе и мужней покорности? Да и умение, путать следы на снегу, не входило в арсенал ее хитростей. Женщина все же, а не лиса... Вот и попалась.
