Обо всем этом Юхим успел подумать, прежде чем Найда выпрыгнул из стога на землю и ступил шаг вперед. Поэтому и рассмеялся столь неожиданно. Потому что, как оказалось, Руженка даровала свои ласки тому, у кого он, собственно, и пытался ее украсть. Тайком, крадучись, как вор, а все ж, проклятый подкидыш, сумел выхватить у него из-под носа свой ломоть добычи.
Смех и для Найды оказался полной неожиданностью. Выбираясь наружу, он ожидал драки. Потому что хоть и считал Руженку своей, понимал, что перед Богом и людьми она принадлежит Юхиму. Ведь, в церкви своими губами ответила: «да!», на вопрос священника, − и этого уже не изменить вовек. Но сознание этого удерживал далеко от себя и никогда не вспоминал о нем. Напротив, делал вид, что все началось в их жизни лишь этой осенью…
Ночи тогда были еще по-летнему теплые, а зори – чистые и высокие...
Он встретил Руженку около запруды. Шутя взял за руку, но так уже и не отпустил. От прикосновения хрупкой ладошки, парня сначала бросило в жар, потом в холод, потом опять в жар... Потом... Он по-медвежьи неуклюже сгреб ее в объятия, опасаясь сердитого окрика или отчаянного сопротивления, но почувствовал под руками лишь податливую упругость девичьего тела. Увидел, в широко раскрытых глазах, счастливое недоверие и неумело, но крепко припал жаждущим ртом к ее, приоткрытым для поцелуя, роскошным губам...
Что делалось с ними дальше, не мог вспомнить никто...
Первая любовная ласка поймала их в свою ловушку и выпустила, счастливых и испуганных, лишь после того, как изменить уже нельзя было ничего. Да, собственно, они и не хотели этого. Знали, что рано или поздно наступит расплата. Но легкомысленно отмахивались от грустных мыслей и снова встречались, чтобы погрузиться в сладкое забвение.
Больше всего Найда переживал за Руженку. Потому что для него – княжеского дружинника – в наихудшем случае все обошлось бы лишь побоями. Жестокими, кровавыми, а все-таки – не до смерти. Потому, что убийство своего ратника князь Данило не простил бы никому. И ни на какую несправедливость, ни на какие объяснения не обратил бы внимания. Своих воинов князь судил сам и, за подобный проступок, оправдал бы без разговоров... Тем более, что здесь было много смягчающих вину обстоятельств. (Да и с каких это пор, для воина стало смертным преступлением позабавиться с чужой женой?). И только Руженке пришлось бы снести весь груз беспощадных сплетен и пересудов. А что девушка родила красавицей, то были бы они особо изощренными. Потому что именно в таких остальные женщины видит главную угрозу своему счастью и ненавидит от всей души. Соответственно, и порочит с прямо-таки неописуемым наслаждением.
Что же до избиения, то над этим Найда даже не задумывался. За время военной науки приходилось получать взбучку не раз и не два. Порой такую, особенно поначалу, что домой его относили на руках товарищи... Сам не смог бы дойти. Готовя свою дружину, князь Данило на учебу не жалел ни труда, ни времени. Особенно придирался тысяцкий Дмитрий. Тот не давал спуску ни в чем и никому. По его мнению, хороший дружинник должен был владеть и мечом, и копьем, и луком, – как ложкой. Даже более ловчее, поскольку от наличия ложки жизнь не зависит. А голыми руками должен был уметь справиться с одним, а то и двумя вооруженными. Про обычную драку, можно даже не вспоминать, − за каждый синяк или кровоподтек, полученный в общей шутейной свалке, воину полагалось три удара батогом. Была бы воля тысяцкого, он заставил бы каждого новобранца сойтись в поединке с медведем, чтобы посмотреть, чего тот стоит. (Новобранец, то есть). А за растерзанными зверем и не жалел бы, мол, сами виноваты, − лучше защищаться надо было.
Скрывая от людских глаз свои отношения с Руженкой, Найда даже мечтал, чтобы Юхим напал на него. Уж он бы тогда поквитался за все. А если б счастье улыбнулось, − то, может, и овдовела бы ненароком его любимая. Потому, что хоть как бы там люди не судачили, а Руженка всегда была лишь его, Найды. И именно Непийвода украл ее первым...
