Лес спал. Столетние дубы и сосны укутанные толстым слоем инея, в снежных шапках, сугробах выше коленей, тихо дремали, потрескивая от мороза, будто ворочались беспокойно во сне. Хрустальный глаз луны холодно осматривал его из черного бархатного неба и, вместе с мириадами мерцающих точек, заливал все мертвенным белым сиянием. От этого ледяного света мороз еще безжалостнее хватал за плечи, забивал дыхание.
Найда изо всех сил несся по лесу...
Точнее, бежала его, охваченная неописуемым ужасом, душа. Из последних сил, волоча за собой уставшее, истерзанное тело, которое едва-едва переставляло ноги, проваливаясь в снежные заносы, − то по колени, а то и до подмышек. Он бежал, полз, карабкался, вытаращив ничего не видящие глаза. Каждая косточка его тела, каждая мышца, были устремлены вперед, прочь, подальше от кошмара позади. Куда все время дергалась взглянуть голова, но так и застывала при самом малом движении, а ноги сразу же наддавали ходы. Льняная рубашка прилипла к плечам, мокрая от ледяного пота, и человеком трясло, словно в лихорадке, − и волосы шевелились под сбитым набок шлемом. Он знал, что неминуемо погибнет, но понимал также и то, что будет жить столь долго, пока сможет бежать... С каждым шагом, выигрывая у смерти еще одно мгновение, еще один вздох.
Рот у Найды был широко разинут, и мужчина, вероятно, кричал бы от ужаса, если бы сжатое судорогой горло еще подчинялось мозгу. А так – лишь отчаянный скулеж, жалобное щенячье повизгивание нарушало покой сонного леса.
Дикий, неистовый вой волка-одиночки, вышедшего на охоту, разорвал ночь, предостерегая каждого, чтобы не смел касаться его добычи.
Подстегнутый этим воем, Найда совершил огромный прыжок, зацепился об спрятавшуюся под снегом ветку, упал в сугроб и сильно треснулся лбом в невидимый под снежной одеждой пенек. Давно отстегнутый шлем спас его от смерти, однако сам слетел с головы и пропал в заносах.
Нет ничего хорошего − чтобы без злого...
Воин медленно поднялся, встряхнул кудрями и сразу же поморщился от боли, но зато, в его обезумевших глазах, появился проблеск мысли.
Он стоял на небольшой опушке, перед очень высоким исполинским дубом. Руководствуясь скорее инстинктом, чем трезвой мыслью, Найда подскочил к дереву и из последних сил покарабкался вверх. Пролез сажен шесть-семь, посмотрел вниз и, вероятно, остался неудовлетворенным, потому что поднялся еще на несколько локтей и только там удобно примостился на толстой ветке. Однако, и этого ему, вероятно, показалось недостаточно, потому что снял с себя длинный шерстяной пояс и крепко привязался к стволу дерева. И только после этого − перекрестился и облегченно вздохнул.
Безумие уже покинуло его разум, и застывшая маска ужаса постепенно исчезала с лица молодого мужчины.
Он осознавал, что обречен. Потому что высидеть неподвижно на таком морозе, пока солнце развеет ночные ужасы, не удалось бы никому. Но эта смерть была понятна и, если верить слухам, даже приятная... В отличие от той – страшной и неумолимой, что постигла всех его товарищей.
Найда опять вздохнул и, прогоняя от себя кровавые воспоминания, начал молиться:
– Отче наш, иже еси на небеси, да славится имя твое, да придет царствие твое, да сбудется воля твоя святая, яко на небесах, тако и на земле. Хлеб наш насущный дай же нам днесь. И оставь нам долги наши, яко же и мы оставляем должникам нашим. И не введи нас во искушение, но избавь нас, Господи, от лукавого. Аминь!
Не успел он еще вымолвить последнего слова молитвы, как на опушку вышел волк.
