Я не сразу отреагировал на голос старика, поскольку боевой пыл всё еще удерживал мой слух от восприятия человеческой речи.
— Что делать?
— Я тебя об этом и спросил, глупая голова. Что ты мне вопросом на вопрос отвечаешь?
— Почему ты мне помог?
— А что мне оставалось? В моём гарнизоне непорядок, никто приказов бузить не отдавал. Так, стало быть, порядок нужно навести.
— Если их было только трое, нам очень повезло. Но на всякий случай нужно забаррикадироваться.
Дальнейшие события слились в моей памяти в один непрекращающийся кошмар, поскольку тех, кому позарез потребовалась моя голова, оказалось гораздо больше. Выглядело всё так, будто Августин бросил кролика в загон с волками, дабы посмотреть, не скрывается ли под мягкой белой шубкой зверь посерьезнее. Наверное, если бы не Джонас, старый, но крайне опытный арбалетчик, прошедший вторую и третью Мелькатские войны, переживший бойню под Кверитом, и уложивший на подходе двоих и ранив еще одного, этот бой уж наверняка стал бы для меня последним. О том, что у старика не просто так выгравирована на ложе арбалета золотая звезда Антартеса, я узнал много позже, когда отходил от шока, вызванного колотой раной в живот. Тяжелым закаленным болтам, выпущенным почти в упор, никакие щиты не помеха. Но нападавшие сообразили не слишком быстро, за что и поплатились. Единственным недостатком осадного арбалета в данном случае была лишь его скорострельность, и только из-за нее не удалось перебить их всех. Впрочем, нужно отдать врагам должное: они не испугались и не побежали, грамотно перегруппировались и быстро оказались вне зоны досягаемости. Дверь солдатской кухни, не рассчитанная на полноценную осаду, поддалась быстро, и остановил попытавшихся было ворваться нападающих только очередной болт, пробивший и щит и легкий доспех первого, кто попытал счастья заглянуть на огонёк. На что он надеялся, сказать трудно, поскольку умер воин на месте, не издав ни звука. И снова я оказался лицом к лицу с тремя недружелюбно настроенными солдатами, каждый из которых страстно желал поквитаться за смерть товарищей. Единственной здравой мыслью, пришедшей мне в голову, было не дать им добраться до Джонаса, занятого сложным взводным механизмом.
Но меня опередили: один из нападавших метнулся к старику так быстро, что я попросту не успел среагировать. Он перескочил через опрокинутый нами стол и выбросил в длинном прыжке свой меч, угодивший Джонасу прямиком в шею. Старик вскрикнул от боли и попытался было отступить, но только бессильно повалился на пол, хрипя и захлебываясь кровью. В полутьме, царившей здесь, я, тем нее менее, совершенно отчетливо увидел лицо того, кто убил старика: блеклое, как у снулой рыбы, отрешенное, похожее на маску. Я запомнил его до мельчайших деталей, начиная с зелёных полуприкрытых глаз и заканчивая недельной щетиной с проплешинами. Время для нас двоих в тот миг будто остановилось. Он не успел окончательно развернуться в мою сторону, не успел поднять щит, поскольку я уже почти настиг его. Кровавая ярость затмила мой рассудок, и я так до сих пор не смог понять, спасло ли это мою жизнь, или едва не свело в могилу. Остался только один враг, но в исступлении своём я совсем позабыл о нём. Ошибка эта едва не стоила мне жизни. Дальнейшие события пронеслись передо мной одной кровавой вспышкой, за которой вскоре пришла чернильная тьма.
Очнулся я от страшной боли в животе. Непонятно, сколько времени прошло, поскольку было всё так же темно. В воздухе стоял невыносимый смрад крови и смерти, и в этих потемках, рассеиваемых лишь отдаленным светом звезд, я смог разглядеть только лежащее неподалёку тело. Ужасно хотелось пить, и во рту чувствовался привкус меди, голова кружилась невыносимо. Каждое мое движение отдавалось страшной болью в рассеченных внутренностях, но я боялся не то чтобы прикасаться к тому месту, где разорванная туника насквозь пропиталась кровью, стекающей теперь на доски пола подо мной, но даже смотреть в ту сторону. В голову лезла только всяческая ерунда, сумбурные сцены то ли из жизни, то ли из снов, и я никак не мог заставить себя преодолеть боль, чтобы хотя бы зажать вспухшую кровоточащую рану куском ткани. Перед глазами упорно вставало лицо убийцы Джонаса, и больше чем себя мне было жалко старика, погибшего за меня. Никогда прежде мне не доводилось ни убивать, ни даже наблюдать за смертью, и разум мой, пораженный зрелищем бойни, вынужденный защищать свою жизнь как никогда прежде, буквально отказывал мне. Очень не хотелось умирать, и волна паники, накрывшая меня с головой, не давала трезво мыслить: я, кажется, что-то кричал и звал на помощь, корчился от боли и отказывался верить в то, что после подобных ран обычно не выживают. Я не хотел смотреть, но всё-таки пришлось: рана оказалась куда хуже, чем я предполагал прежде. Между пальцами упорно продолжали вылезать сизые мотки кишок, никак не желавшие оставаться внутри.
