Обернувшись, я наткнулся на сплошную стену черноты, обступившую замок со всех сторон. Из нее, точно живые, выползали уродливые слепые щупальца, беспомощно рыскающие вокруг. Были они блестящими, точно натёртые животным жиром, и каждое из них сочилось отвратительной жидкой тьмой, таявшей в последних лучах едва пробивающегося сверху солнца. Я разрывался между желанием немедленно броситься в смыкающееся окно небес у себя над головой и надеждой на спасение того, что, возможно, являло моё последнее физическое пристанище в этом мире. Страх, как и смыкающаяся надо мной темнота, загонял меня в ловушку беспомощности, лишая воли и стремления к жизни. Моё неосязаемое сердце билось так остервенело, что, казалось, вот-вот выскочит из неосязаемой же груди. Я разрывался на части, но никак не мог решиться действовать, до тех пор, пока не стало слишком поздно: тьма сомкнулась, и свет померк, осталось лишь неясное пламя свечи. Едва лишь я оказался внутри маленькой комнатки, как черное лоснящееся щупальце ударило всей своей немалой силой по основанию башни, отчего та содрогнулась, заметно накренившись. Следующий удар пришелся заметно выше, и башня дала крен, а свеча, стоявшая на прикроватной тумбочке, упала и покатилась на пол, потухнув и уступив место абсолютной тьме. Не выдержав натиска, всё строение стало заваливаться на бок, и в следующее мгновение острая боль пронзила всё моё существо. Я хотел закричать от ужаса и боли, но вот рта у меня не оказалось…
***
Я обнаружил себя лежащим на прикрытом соломой полу. Окно, затянутое мутной, безобразного качества полоской стекла, распахнуто во всю ширь, и створка его отчаянно хлопает на пронизывающем осеннем (а может быть, уже зимнем?) ветру. Тупая ноющая боль в животе, острая и пронзительная — в ушибленных падением с кровати конечностях и затылке. Но я не чувствую, как взбухает на моей голове довольно-таки внушительная шишка, я весь сосредоточен только на моей смертельной ране, представляющейся теперь чудовищного вида багровый рубец, идущий от пупка к ребрам. Кожа вокруг него красная и воспаленная, малейшее прикосновение к ней болезненно, и кажется, будто во мне вскипает вулкан, а рубец этот — его зашитое жерло, сквозь которое, когда давление достигнет критической отметки, вырвутся облака пепла и лавы.
С трудом мне удалось найти в себе силы подняться на ноги. Не знаю, сколько недель и даже месяцев мне довелось провести на этом смертном ложе, однако за это время мышцы мои превратились едва ли не в кисель. Я сильно похудел, и, пожалуй, если бы мне довелось сейчас увидеть собственное отражение, не удержал бы вскрик ужаса. Кое-как, превозмогая тошноту и головокружение, я забрался на кровать и попытался прикрыть отворенное бушующей стихией окно, однако обнаружил, что задвижка на нем оказалась оторвана. Холод пробирал до костей и, хотя был весьма приятным для моей воспаленной плоти, всё же заставлял меня дрожать и искать тепла.
В мыслях моих пребывала странная пустота. Я будто смотрел на себя со стороны и думал: «Что же этот нелепый персонаж предпримет теперь?». Очень сложно было на чем-то сосредоточиться, кроме физических страданий, которые представляли собой какофонию различных неприятных ощущений, от которых хотелось закрыться, убежать, умереть, в конце концов. Душа моя отчаянно жаждала облегчения, прекращения мучений, длящихся, казалось, целую вечность, но я ничем не мог ей помочь, у меня не было ничего, кроме надежды на то, что в один прекрасный день я проснусь и буду чувствовать себя так же, как и прежде. Поэтому я не нашел ничего лучше, чем снова лечь в постель и укрыться изрядно попахивающим одеялом. Тьма заботливо окутала мой разум, и я будто бы исчез из этого мира.
Следующее моё пробуждение оказалось гораздо более приятным, чем все предыдущие. По крайней мере я больше не испытывал ощущения, будто живот мой набит раскаленными камнями. Тошнота, мой вечный спутник, почти ушла, и в мыслях моих поселилась отчетливая надежда на скорое выздоровление. Я наконец смог разглядеть того, кто всё время моей болезни терпеливо заботились о моих бренных костях.
Угрюмый иноземец, единственный, кто запомнился мне во время продолжительного пребывания в забытии, оттого, видимо, что образ его выделялся даже среди бредовых видений моих снов. Макушкой он доставал почти до потолка моей маленькой комнатки, до которого, по моим прикидкам, я сам мог достать рукой, лишь как следует подпрыгнув. Лицо его, черное и заросшее густым волосом, тем не менее, выглядело злым и обиженным. Лекаря звали Павлом, что, в общем-то, являло собой полную противоположность тому его росту. Не было у него ни фамилии, ни истории, которую он мог бы рассказать, поскольку был он совершенно нем. Зато дело своё он знал просто отлично, и, по всей видимости, именно благодаря ему я не отправился в тихие чертоги, а отделался, можно сказать, только лёгким испугом.
