С трудом собрав все оставшиеся во мне силы, я поднялся на ноги, едва не потеряв сознание от боли и ужаса, добрался до кухни и принялся жадно пить из бочки с холодной водой, придерживая вываливающиеся внутренности второй рукой с той же невозмутимостью, с какой дамы обычно придерживают длинные полы одежды, поднимаясь по лестнице. Затем кое-как замотал рану найденным тут же полотенцем, и с трудом опустился на пол, почти моментально потеряв сознание. Перед тем как меня поглотила непроницаемая тьма, я вспомнил о необъятной поварихе, видимо, сбежавшей едва всё началось. Почему-то я очень надеялся на то, что она меня обнаружит и, быть может, позовет гарнизонного лекаря.
На далёком юге Хвилеи путник может увидеть загадочное явление: возвышающуюся до самых небес стену абсолютной черноты, протянувшейся от одного края нашего мира до другого. Никто не знает, что она на самом деле из себя представляет. Кто-то говорит, что за нею начинается царство мёртвых, кто-то, что это врата бездны, через которые в конце времен пройдут полчища демонов, призванных сокрушить человеческий род. Никто из тех, кто уходил во тьму, назад не возвращался. Одно известно точно: тьма эта наступает, и с каждым годом пожирает до пяти футов пустыни. Когда-нибудь, возможно, она поглотит весь мир.
Приор фемы Альбайед Кирилл, История Хвилеи, том 3.
Дождь, бесконечный дождь и сырость, затянутое серой пленкой небо и запах дыма. Вот чем запомнилось мне моё пробуждение, вызванное жуткой, пронизывающей каждую клеточку моего тела болью. Я не знал, ни того, где я нахожусь, ни сколько прошло времени, а весь мир сузился для меня до полыхающей огнем раны на животе, искры от которой разлетались невероятно далеко, вызывая вспышки боли там, где их прежде не было. Повязка постоянно мокла и сочилась гноем, смешивающимся с болезненным потом, от которого вся постель постоянно была мокрой. Хотя я не ел, меня непрестанно рвало желчью и кровью, и от желудочных спазмов я готов был умереть на месте, лишь бы прекратить эту пытку. Какой-то человек, лица которого я никак не мог разглядеть за пеленой страданий, четырежды в день менял смердящие бинты, ковырялся в ране, полоскал ее чем-то невероятно жгучим, и уходил, а я снова погружался в пучину бредовых видений и кричал от боли и отчаяния, пытаясь забыться хоть на минуту.
Яркие и очень запоминающиеся образы, посещавшие меня в то время, остались со мной на всю жизнь. К примеру, один раз я обнаружил себя парящим высоко над башнями Демберга, отчего-то опустошенного и покинутого всеми. Время клонилось к закату, и я отчетливо видел каждую тень, пролегавшую под бастионами крепости, каждую трещинку и каждый камешек именно так, будто и в самом деле оказался на высоте птичьего полёта в соколином теле. Всё казалось до невозможности реальным, и оттого расползающаяся с запада тьма была еще ужаснее. Было в ее движении нечто противоестественное и жуткое, вызывающееся подсознательный страх. В следующий момент я заметил в окне одной из башен тусклый свет, ставший более заметным с наступлением странной темноты. Несмотря на то, что уходящее за горизонт солнце еще вполне радостно освещало раскинувшуюся вокруг долину, тянущаяся с запада темнота пожирала краски света, протягивая свои щупальца к застывшей в безмолвии крепости. Оглядевшись, я не нашел собственного тела, будто вместо меня в вышине парил неосязаемый и невидимый дух, а тело моё… тело моё лежало в маленькой комнатке той самой башни, где одиноко горела свеча. Взглянув на себя со стороны, я едва смог сдержать крик ужаса: от меня прежнего практически ничего не осталось, один только разлагающийся вспухший труп, покрытый паутиной иссиня-черных вен. Но в теле этом я к своему изумлению всё же смог разглядеть жизнь, едва теплящуюся, но отчаянно цепляющуюся за последние ниточки, связывающие ее с этим миром.
