Когда я окончательно пришел в себя, меня навестил Августин. На угрюмом лице его читалась такая сосредоточенность, что, казалось, стоило ему хоть на мгновение расслабиться, и весь он тут же развалится на составные части.
— Я столько раз наблюдал, как умирают люди с подобными ранами, что уже сбился со счету. Но еще ни разу мне не довелось видеть выздоровления.
— Я чувствовал бы себя гораздо лучше, если бы не оказался запертым в этом замке с десятком не слишком дружелюбно настроенных по отношению ко мне убийц.
Слова давались мне достаточно тяжело, и после каждой произнесенной фразы мне приходилось брать паузу, будто после подъема на достаточно крутой взгорок.
— В том нет моей вины. Не тебе одному пришлось пострадать.
— Быть может, уже настало время всё рассказать? — с надеждой в голосе вопрошал я.
— Проверку твоих боевых навыков и выживания ты прошел блестяще, но вот сообразительности тебе явно не достаёт.
— Я уже понял, что внутри ордена произошел раскол. Не ясен мне лишь смысл всего происходящего
— Мне тоже. Но подсказка кроется в тех убийствах, которыми ты пытался заниматься. Я подчеркну слово «пытался», поскольку дальше досужих домыслов ни у тебя, ни у твоих приятелей дело бы так и не зашло. И даже не из-за того, что у вас мозгов не хватает, а просто потому, что вы не знаете, где и что искать, а также, у кого спрашивать.
— Убийца — человек из ордена?
— Он не один. Есть и те, кто с орденом вовсе не связан.
— В этом замешан главный дознаватель?
— Естественно. Пусть и косвенно.
— И что теперь?
— Теперь, когда переговоры не состоялись, время взывать к голосу закона. Старый Калокир, по мнению многих, перешел черту дозволенности.
— Не хочешь ли ты сказать, будто настало время избрать нового Великого магистра? — осторожно осведомился я.
— Разумеется. Но до этого еще далеко.
Я хотел было разразиться градом вопросов, но Августин вовремя пресек их. Во мне не более не осталось сил даже для злости, и потому я не стал настаивать, позволив Цикуте и дальше хранить свои тайны. Столько, сколько он пожелает.
— Набирайся сил, пока есть время. Скоро нам предстоит дальняя дорога.
— Куда же?
Но Цикута, как и прежде, не удостоил меня ответом. Он развернулся и ушел, оставив меня в тяжких раздумьях. Я так и не вытряс из малословного инквизитора причину совершенного на меня покушения, не смог даже вызнать ни единого факта о сложившейся ситуации, а всё, что мне оставалось — лишь покорно лежать в постели и ждать непонятно чего. Августин, как мне тогда казалось, просто использовал меня для получения поддержки одного из самых влиятельных патрицианских родов Стафероса и, возможно, хотел попросту спровоцировать покушение, дабы навлечь на убийц гнев моего дома. Отец, при всем его небрежении мною, не остался бы в стороне, и его влиятельность и силу Августин мог бы использовать против своих оппонентов. К такому умозаключению я пришел спустя многие дни, проведенные в безделье. Именно поэтому он не ответил ни на один из моих вопросов, именно поэтому игнорировал и водил за нос. И только много позже я смог осознать настоящие его мотивы, которые, от этого осознания, не стали менее странными, чем казались на первый взгляд.
Августин, как ключевая фигура не только моего повествования, но и целой эпохи в жизни ордена и империи, был человеком, несомненно, выдающимся во всех смыслах этого слова, однако методы его и даже ход мыслей в его голове могли свести с ума любого, кто попытался бы соприкоснуться с истинной их сущностью. Мне пришлось еще не раз тяжко пострадать от всего того, что готовил мне этот гениальный, но в то же время жуткий до ледяных мурашек человек, прежде чем он доверил мне роль его правой руки. Те же причины, по которым меня неимоверно притягивала его личность, его сокрушительная харизма и влиятельность, впоследствии заставили меня отчаянно выкарабкиваться из поля его притяжения, и было это так же сложно, как одному из Близнецов покинуть Хвилею и умчаться в бескрайнее ничто.
***
